Метаболизм витамина A

Витамин A — один из первых открытых витаминов, и его значение для здоровья человека трудно переоценить. Мы привыкли считать его «витамином для глаз» и важным компонентом рациона, но за этой простой картиной скрывается удивительно сложная и изящная система молекулярных превращений. По своей сути витамин A — это не одно вещество, а целое семейство родственных соединений, объединённых общим названием ретиноиды. Их химическая природа — липиды, поэтому они нерастворимы в водной среде организма и требуют специальных механизмов транспорта и хранения (Blaner, 2019).

Ключевое различие между витамином A и большинством других витаминов заключается в том, что организм способен накапливать его в значительных количествах. В печени, основном депо витамина A, запасы могут оставаться нетронутыми в течение нескольких месяцев и даже дольше, что обеспечивает устойчивость к колебаниям поступления с пищей (O’Byrne & Blaner, 2013). Однако эта способность не отменяет необходимости тонкой регуляции. Основная биологически активная форма витамина A — ретиноевая кислота (RA) — действует как мощный регулятор транскрипции, связываясь с ядерными рецепторами и управляя экспрессией сотен генов. Её концентрация в тканях должна поддерживаться в строго определённых пределах: избыток RA так же опасен, как и её дефицит (O’Connor et al., 2022). Отсюда возникает главная задача, которую решает система метаболизма витамина A: превратить поступивший с пищей ретинол (основную транспортную форму) в ретиноевую кислоту ровно в том количестве, в котором она необходима конкретной клетке в конкретный момент, и не допустить накопления лишнего.

В этой статье мы сосредоточимся именно на метаболических превращениях витамина A, оставляя за рамками подробное обсуждение всасывания в кишечнике, транспорта с белком RBP4, механизмов депонирования и разнообразных биологических эффектов. Наша цель — показать, как устроен этот внутренний «химический завод» клетки: какие ферменты превращают ретинол в ретиналь и затем в ретиноевую кислоту, как осуществляется инактивация RA, и, самое главное, как вся эта система управляется с помощью сложных петель обратной связи, обеспечивая гомеостаз — удивительную способность организма поддерживать стабильность в меняющихся условиях.

Современные исследования, в том числе анализ генетических моделей мышей и данные высокоточных биохимических методов, открыли новые, порой неожиданные детали этого процесса. Оказалось, что ферменты, которые катализируют первый, обратимый этап окисления ретинола, действуют не по одиночке, а образуют функциональные комплексы, создавая внутренний «буфер», сглаживающий флуктуации (Belyaeva et al., 2019). Было показано, что даже традиционно рассматриваемые как катаболические продукты — например, 4-оксо-ретиноевая кислота — могут играть самостоятельную сигнальную роль (Gudas, 2022). Эти открытия не только углубляют фундаментальное понимание физиологии витамина A, но и имеют практическое значение: они помогают объяснить, почему избыточное потребление ретинола может приводить к токсическим эффектам, и открывают новые возможности для безопасной суплементации и терапии ретиноидами (O’Connor et al., 2022).

Глава 1. Метаболический путь: от ретинола к ретиноевой кислоте

1.1. Общая схема

Транскрипционный механизм RAR-RXR

Транскрипционный механизм RAR-RXR.

RAR-RXR связывается с элементом RARE, обнаруженным в энхансерных областях целевых генов. Связывание RA с RAR-RXR вызывает диссоциацию корепрессоров, таких как NCOR/SMRT и связанные с ними ферменты HDAC, а также привлечение коактиваторов, таких как SRC, включая ферменты HAT и гистонметилазы. И наоборот, связывание RA позволяет RAR осуществлять лиганд-индуцированное подавление определенных целевых генов. Открытие хроматина позволяет инициировать транскрипцию РНК-полимеразами. RAR-RXR может контролировать экспрессию собственных кодирующих генов (Rara, Rarb, Rarg) или прямых целевых генов, содержащих RARE. Многие гены, реагирующие на ретиноиды, также контролируются косвенно через промежуточные RA-чувствительные транскрипционные факторы. O’Connor et al. (2022), figure 1. CC BY 4.0

В основе всего метаболизма витамина A лежит последовательное окисление ретинола — первичной формы, поступающей в клетки из крови. Этот путь состоит всего из двух химических реакций, но именно они определяют, сколько активной ретиноевой кислоты (RA) окажется в ядре клетки и какие гены будут включены или выключены (Blaner, 2019).

Первый этап: от ретинола к ретиналю (ретинальдегиду)

Ретинол, будучи спиртом, окисляется до альдегида — ретиналя. Эта реакция катализируется ферментами из семейства short-chain dehydrogenase/reductase (SDR) — короткоцепочечных дегидрогеназ/редуктаз (O’Byrne & Blaner, 2013; Belyaeva et al., 2019). Ключевая особенность этого этапа — его обратимость. В клетке одновременно работают ферменты, которые могут как окислять ретинол до ретиналя, так и восстанавливать ретиналь обратно до ретинола. Направление процесса зависит от доступности коферментов (NAD+/NADH и NADP+/NADPH) и от того, какие именно изоферменты активны в данный момент (Belyaeva et al., 2019). Именно эта обратимость делает первый этап главным регуляторным узлом: клетка может гибко управлять потоком метаболитов, не допуская ни дефицита, ни избытка ретиналя.

Второй этап: от ретиналя к ретиноевой кислоте

Ретиналь далее окисляется до ретиноевой кислоты. Эту реакцию катализируют ферменты семейства aldehyde dehydrogenase (ALDH) — альдегиддегидрогеназы, а именно изоформы ALDH1A1, ALDH1A2 и ALDH1A3 (их также называют RALDH1, RALDH2 и RALDH3) (O’Connor et al., 2022; Blaner, 2019). В отличие от первого этапа, здесь окисление необратимо: ретиноевая кислота не может быть восстановлена обратно до ретиналя. Поэтому, как только молекула RA образовалась, она либо связывается со своими ядерными рецепторами и запускает транскрипцию, либо подвергается дальнейшей деградации (Belyaeva et al., 2019).

Почему важно разделять эти два этапа?

Такая двухступенчатая схема даёт организму уникальную возможность контролировать выход активного продукта. Первая, обратимая стадия работает как «регулируемый кран»: она может пропускать поток ретинола в сторону ретиналя, а может, наоборот, возвращать избыток ретиналя обратно в пул хранения. Вторая, необратимая стадия — это своего рода «фильтр»: как только ретиналь превратился в RA, обратного пути нет, и дальнейшая судьба молекулы — либо сигналинг, либо разрушение (O’Connor et al., 2022).

В следующих разделах мы подробно рассмотрим, какие именно ферменты выполняют эти превращения в разных тканях и как их активность координируется сложными петлями обратной связи, чтобы поддерживать гомеостаз ретиноевой кислоты.

1.2. Первый ключевой этап: обратимое окисление ретинола до ретиналя

Первый этап превращения витамина A — окисление ретинола до ретиналя — долгое время оставался самым загадочным звеном в цепи метаболизма. Именно здесь закладывается основа для всей дальнейшей регуляции, ведь эта реакция обратима и именно на ней клетка может гибко управлять потоком углеродных единиц в сторону активной ретиноевой кислоты или обратно в сторону хранения (Belyaeva et al., 2019).

Катализируют эту реакцию ферменты из огромного семейства short-chain dehydrogenase/reductase (SDR). В клетках млекопитающих насчитываются десятки представителей этого семейства, и многие из них in vitro способны окислять ретинол или восстанавливать ретиналь. Однако далеко не все они играют физиологическую роль в метаболизме витамина A (O’Byrne & Blaner, 2013).

Почему так долго не могли найти главный фермент?

Долгое время главными кандидатами на роль ретинолдегидрогеназ считались ферменты семейства алкогольдегидрогеназ (ADH) — те самые, которые окисляют этанол в печени. Действительно, in vitro ADH эффективно окисляют ретинол, и в клеточных культурах их избыточная экспрессия усиливала образование ретиналя. Однако когда исследователи создали мышей с нокаутом генов Adh1, Adh3 и Adh4, оказалось, что у таких животных не развивается дефицита ретиноевой кислоты, а эмбриогенез протекает нормально (Belyaeva et al., 2019). Стало ясно: настоящие физиологические ретинолдегидрогеназы следует искать среди других белков.

RDH10 — главная оксидаза в эмбриогенезе

Прорыв произошёл в 2007 году, когда в ходе генетического скрининга на мышах была идентифицирована мутация, вызывающая тяжёлые пороки развития — краниофациальные аномалии, дефекты конечностей и внутренних органов. Мутация затронула ген Rdh10, кодирующий один из ферментов семейства SDR (Sandell et al., 2007, цит. по Belyaeva et al., 2019). У мышей, полностью лишённых RDH10, уровень ретиноевой кислоты в эмбрионе оказывался критически низким, и они погибали к 12-му дню развития. Если же матери таких эмбрионов получали добавки ретиналя, развитие удавалось спасти (Rhinn et al., 2011, цит. по Belyaeva et al., 2019). Это было первое неопровержимое доказательство того, что RDH10 является ключевым ферментом, обеспечивающим синтез ретиналя для последующего образования ретиноевой кислоты на ранних этапах развития.

Биохимический анализ показал, что RDH10 обладает высоким сродством к ретинолу (значение Km составляет всего 0,035 мкМ) и предпочитает использовать в качестве кофактора NAD+, что в условиях клетки (высокое соотношение NAD+/NADH) направляет реакцию в сторону окисления (Belyaeva et al., 2008, цит. по Belyaeva et al., 2019). Экспрессия RDH10 в эмбрионе практически совпадает с экспрессией главной ретинальдегиддегидрогеназы RALDH2, что подчёркивает их функциональную связь (Cammas et al., 2007, цит. по Belyaeva et al., 2019).

За пределами эмбриогенеза: тканеспецифичные ферменты

Несмотря на центральную роль RDH10, существуют и другие ретинолдегидрогеназы, которые берут на себя функцию в определённых тканях или при определённых условиях. Например, мыши с нокаутом Rdh10 могут выжить после эмбрионального периода благодаря материнской поддержке, но у взрослых животных сохраняется остаточная способность синтезировать ретиноевую кислоту, что указывает на существование дополнительных ферментов (Rhinn et al., 2011, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Одними из таких ферментов оказались RDHE2 (SDR16C5) и RDHE2S (SDR16C6). Они особенно важны для метаболизма витамина A в коже и волосяных фолликулах. У мышей, лишённых обоих этих генов, нарушается цикл роста волос и развиваются аномалии мейбомиевых желёз, что свидетельствует о локальной недостаточности ретиноевой кислоты (Wu et al., 2019, цит. по Belyaeva et al., 2019). Интересно, что активность RDHE2 и RDHE2S в лабораторных условиях ниже, чем у RDH10, и их роль, вероятно, сводится к поддержанию синтеза RA в тех тканях, где экспрессия RDH10 недостаточна.

Обратная сторона: ферменты-редуктазы

Поскольку первый этап обратим, в клетке должны существовать ферменты, способные восстанавливать ретиналь обратно в ретинол. Один из них — DHRS3, о котором мы подробно поговорим в следующей главе. Другой — RDH11, который, в отличие от DHRS3, не регулирует сигналинг, а поддерживает пул ретинола в условиях ограниченного поступления витамина A (Belyaeva et al., 2018, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Таким образом, первый этап метаболизма витамина A реализуется не одним ферментом, а целой сетью белков, работа которых тонко скоординирована. И именно эта сеть, а не просто наличие ретинола в клетке, определяет, сколько ретиналя будет доступно для необратимого превращения в ретиноевую кислоту.

1.3. Второй, необратимый этап: окисление ретиналя до ретиноевой кислоты

Второй этап метаболического пути — окисление ретиналя до ретиноевой кислоты (RA) — принципиально отличается от первого. Во‑первых, эта реакция необратима: ретиноевая кислота не может быть восстановлена обратно до ретиналя ни одним известным ферментом млекопитающих (O’Byrne & Blaner, 2013). Во‑вторых, она катализируется небольшим, но исключительно важным семейством альдегиддегидрогеназ (ALDH), и именно на этом этапе происходит окончательное «принятие решения» о том, сколько активного сигнального метаболита будет доступно клетке.

Три изоформы: ALDH1A1, ALDH1A2, ALDH1A3

Ферменты, осуществляющие окисление ретиналя до RA, известны под разными названиями. В литературе их часто обозначают как RALDH1, RALDH2 и RALDH3, однако систематическое название — ALDH1A1, ALDH1A2 и ALDH1A3 соответственно (Blaner, 2019). Все три фермента относятся к суперсемейству альдегиддегидрогеназ, но их тканевое распределение и физиологическая роль различны.

ALDH1A2 (RALDH2) — безусловно, главная ретинальдегиддегидрогеназа в организме. Именно этот фермент отвечает за синтез RA на ранних этапах эмбриогенеза. Мыши с полным нокаутом гена Aldh1a2 погибают ещё до имплантации эмбриона, демонстрируя, что без ALDH1A2 невозможно образование достаточного количества ретиноевой кислоты для нормального развития (Niederreither et al., 1999, цит. по O’Connor et al., 2022). Во взрослом организме ALDH1A2 продолжает играть ключевую роль в тканях, где требуется высокий локальный синтез RA, — например, в сетчатке глаза, в семенниках, в дендритных клетках кишечника и в костном мозге (Gudas, 2022).

ALDH1A1 (RALDH1) имеет более ограниченное, но не менее важное значение. Он активно экспрессируется в жировой ткани, печени, почках и в некоторых отделах головного мозга. Исследования показали, что ALDH1A1 участвует в регуляции адипогенеза (образования жировых клеток) и может влиять на развитие ожирения (Blaner, 2019). В отличие от ALDH1A2, дефицит ALDH1A1 не приводит к гибели эмбриона, но у взрослых мышей нарушается метаболическая регуляция: они становятся более устойчивыми к ожирению при высокожировой диете (Ziouzenkova et al., 2007, цит. по Blaner, 2019).

ALDH1A3 (RALDH3) экспрессируется преимущественно в носовой полости, вентральной части сетчатки и в некоторых участках центральной нервной системы. Его роль наиболее заметна в развитии обонятельной системы и в формировании структур глаза. Нокаут Aldh1a3 у мышей приводит к летальному исходу вскоре после рождения, но этот дефект может быть скорректирован добавлением ретиноевой кислоты в рацион матери (Dupe et al., 2003, цит. по O’Connor et al., 2022).

Почему необратимость так важна?

Необратимость второго этапа создаёт односторонний поток метаболитов: как только молекула ретиналя превратилась в ретиноевую кислоту, она уже не может вернуться в пул ретинола или ретиналя. Это имеет несколько важных последствий.

Во‑первых, скорость синтеза RA напрямую зависит от доступности ретиналя. Если клетка нуждается в усилении сигналинга, она может увеличить поток через RDH10 и другие ретинолдегидрогеназы, но она не может «отозвать» уже образовавшуюся RA. Это делает систему более устойчивой к случайным флуктуациям: необратимый шаг действует как «шлюз», предотвращающий обратный ход (Belyaeva et al., 2019).

Во‑вторых, избыток RA должен выводиться из организма, а не накапливаться. Для этого существует система катаболизма, о которой мы поговорим в главе 4. Но уже сейчас важно отметить, что необратимость окисления ретиналя делает необходимым наличие эффективных механизмов деградации RA — иначе даже небольшие нарушения в работе ALDH могли бы привести к токсическому накоплению активного метаболита.

Регуляция экспрессии ALDH

Все три изоформы ALDH находятся под сложным транскрипционным контролем, причём ключевую роль в этом контроле играет сама ретиноевая кислота. Например, избыток RA подавляет экспрессию Aldh1a2, создавая петлю отрицательной обратной связи, которая предотвращает чрезмерное накопление активного метаболита (O’Connor et al., 2022). В то же время экспрессия Aldh1a1 может регулироваться и другими факторами, включая эстрогены, что объясняет некоторые половые различия в метаболизме витамина A (Gudas, 2022).

В дендритных клетках кишечника, которые играют центральную роль в иммунной толерантности, экспрессия Aldh1a2 индуцируется под действием RA и GM‑CSF через активацию RAR‑RXR и фактора транскрипции Sp1 (Ohoka et al., 2014, цит. по Gudas, 2022). Это создаёт положительную обратную связь: RA стимулирует синтез фермента, который её же и производит, но только в тех клетках, где это необходимо для поддержания локального гомеостаза.

Клиническое значение

Понимание того, какие именно ALDH работают в разных тканях, имеет прямое клиническое значение. Например, ингибиторы ALDH1A1 рассматриваются как потенциальные средства для лечения ожирения, поскольку они способствуют «побурению» белой жировой ткани и увеличению энергозатрат (Haenisch et al., 2018, цит. по Blaner, 2019). С другой стороны, мутации в гене ALDH1A2 у человека приводят к тяжёлым врождённым аномалиям, включая диафрагмальные грыжи и пороки сердца, что подчёркивает незаменимость этого фермента в развитии (Beecroft et al., 2021, цит. по Gudas, 2022).

Таким образом, второй этап метаболизма витамина A — это не просто завершающая химическая реакция, а ключевая точка принятия решения, где поток метаболитов преобразуется в биологический сигнал, а тонкая регуляция активности и экспрессии трёх изоформ ALDH позволяет разным тканям адаптировать синтез RA к своим специфическим потребностям.

Глава 2. Ключевые ферменты первого этапа: RDH10 и DHRS3 — регуляторный тандем

2.1. RDH10 — главная оксидаза

Среди всех ферментов, способных окислять ретинол in vitro, лишь один — RDH10 — оказался по‑настоящему незаменимым для синтеза ретиноевой кислоты in vivo. Его открытие в конце 2000‑х годов стало поворотным моментом в понимании метаболизма витамина A, разрешив давний спор о том, какие же дегидрогеназы работают в организме на самом деле (Belyaeva et al., 2019).

Открытие: генетический скрининг раскрывает главного игрока

В 2007 году исследователи, проводившие N‑этил‑N‑нитрозомочевинный (ENU) мутагенез у мышей, обнаружили линию с характерными пороками развития: дефектами конечностей, краниофациальными аномалиями и нарушениями органогенеза. Фенотип, названный RDH10trex, был связан с мутацией в гене Rdh10, которая приводила к резкому снижению способности фермента окислять ретинол (Sandell et al., 2007, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Решающее доказательство роли RDH10 было получено при создании мышей с полным нокаутом этого гена. Эмбрионы Rdh10⁻/⁻ погибали к 11,5–12,5 дню развития, демонстрируя множественные аномалии: нарушение осевого удлинения и поворота эмбриона, неправильное паттернирование заднего мозга и лицевого скелета, отсутствие задних жаберных дуг, дефекты сомитогенеза, гипоплазию передних конечностей и пороки развития сердца, лёгких и желудочно-кишечного тракта (Rhinn et al., 2011; Sandell et al., 2012, цит. по Belyaeva et al., 2019). Уровень ретиноевой кислоты в таких эмбрионах был критически низок.

Важно, что гибель эмбрионов можно было предотвратить, добавляя в рацион матери ретиналь (но не ретинол!) в период с 7,5 по 11,5 день развития. После прекращения добавки мыши выживали и доживали до взрослого возраста, хотя и демонстрировали некоторые аномалии (Rhinn et al., 2011, цит. по Belyaeva et al., 2019). Это подтвердило, что именно недостаток ретиналя, а не какие‑то другие функции RDH10, является причиной летальности, и показало, что существуют дополнительные, хотя и менее эффективные, источники ретиналя на более поздних стадиях.

Биохимический профиль: идеальный фермент для окисления

Биохимическая характеристика рекомбинантного человеческого RDH10 выявила свойства, идеально соответствующие его роли физиологической ретинолдегидрогеназы. Фермент проявляет высокое сродство к ретинолу: значение Km составляет всего 35 нмоль, что на порядки ниже, чем у большинства других кандидатов (Belyaeva et al., 2008, цит. по Belyaeva et al., 2019). RDH10 предпочитает использовать NAD+ в качестве кофактора, и в условиях клетки, где соотношение NAD+/NADH составляет примерно 1000:1, это направляет реакцию в сторону окисления. Примечательно, что RDH10 также способен окислять 11‑цис‑ и 9‑цис‑ретинол, что указывает на его потенциальную роль в зрительном цикле (Belyaeva et al., 2008, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Экспрессия: там, где нужен ретиналь

Пространственно-временнáя экспрессия Rdh10 в эмбрионе практически полностью совпадает с экспрессией главной ретинальдегиддегидрогеназы Aldh1a2 (RALDH2), что подчёркивает их функциональное взаимодействие: RDH10 поставляет субстрат для RALDH2. Максимальная экспрессия наблюдается в нейроэктодерме, сомитах, конечностях, органах чувств и в формирующихся внутренних органах (Cammas et al., 2007; Romand et al., 2008, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Во взрослом организме RDH10 продолжает экспрессироваться во многих тканях. Особенно интересна его роль в семенниках. Условный нокаут Rdh10 в клетках Сертоли и герминативных клетках у ювенильных мышей полностью нарушает сигналинг ретиноевой кислоты и останавливает сперматогенез. Однако к взрослому возрасту сперматогенез восстанавливается, что указывает на наличие компенсаторных механизмов и позволяет предположить, что RDH10 критичен для запуска, но не для поддержания сперматогенеза во взрослом состоянии (Tong et al., 2013, цит. по Belyaeva et al., 2019).

За пределами эмбриогенеза: метаболическая регуляция

Недавние исследования показали, что даже умеренное снижение активности RDH10 во взрослом организме может иметь серьёзные метаболические последствия. Гетерозиготные мыши Rdh10⁺/⁻ имеют лишь небольшое (менее 25%) снижение уровня ретиноевой кислоты в тканях, но при этом демонстрируют выраженные нарушения: на высокожировой диете у самцов развивается инсулинорезистентность, снижается окисление жирных кислот и увеличивается ожирение. У самок изменения менее выражены, что указывает на половой диморфизм в регуляции (Yang et al., 2018, цит. по Gudas, 2022). Это открытие связывает метаболизм витамина A с такими распространёнными заболеваниями, как ожирение и диабет 2‑го типа, и подчёркивает, что даже небольшие нарушения на этапе окисления ретинола могут иметь системные последствия.

Локализация в клетке: не только эндоплазматический ретикулум

Хотя RDH10 традиционно считался мембранным белком эндоплазматического ретикулума, недавние работы показали его присутствие и в других компартментах. Оказалось, что в клетках, накапливающих липиды, RDH10 может локализоваться на поверхности липидных капель, где он потенциально взаимодействует с ферментами, участвующими в эстерификации ретинола (Jiang & Napoli, 2013, цит. по Belyaeva et al., 2019). Эта локализация может обеспечивать прямое сопряжение между пулом запасённого ретинола (в виде ретиниловых эфиров) и его окислением до ретиналя.

Таким образом, RDH10 выступает не просто как один из многих ферментов, а как центральный регуляторный узел, определяющий поток витамина A в сторону активного сигнального метаболита. Его незаменимость в эмбриогенезе, высокая каталитическая эффективность и участие в метаболических заболеваниях взрослых делают его важнейшей мишенью для будущих исследований и, возможно, для терапевтического воздействия.

2.2. DHRS3 — «антипод» RDH10

Если RDH10 является главным ферментом, запускающим поток ретинола в сторону ретиналя, то DHRS3 (дегидрогеназа/редуктаза семейства SDR, член 3) выполняет прямо противоположную функцию — он возвращает ретиналь обратно в ретинол. Однако, в отличие от RDH10, DHRS3 долгое время оставался в тени, и его истинная роль прояснилась лишь после открытия тесного взаимодействия между этими двумя ферментами (Belyaeva et al., 2019).

Загадочный фермент с низкой активностью

DHRS3, также известный как retSDR1, был впервые описан в конце 1990‑х годов как белок, способный in vitro восстанавливать ретиналь до ретинола с использованием NADPH (Haeseleer et al., 1998, цит. по Belyaeva et al., 2019). Однако каталитическая эффективность изолированного DHRS3 оказалась удивительно низкой — настолько, что это ставило под сомнение его физиологическое значение. В клеточных системах, где DHRS3 был искусственно переэкспрессирован, не удавалось зарегистрировать увеличение восстановления ретиналя. Создавалось впечатление, что этот белок не может работать как самостоятельная редуктаза (Belyaeva et al., 2019).

Тем не менее, косвенные данные указывали на его важную роль. В 2010 году исследования на зебрафишах показали, что нокдаун гена dhrs3a приводит к повышению экспрессии cyp26a1 (фермента, разрушающего ретиноевую кислоту) и усилению сигнала RARE‑репортёра в спинном мозге, что характерно для избытка RA (Feng et al., 2010, цит. по Belyaeva et al., 2019). Аналогично, у мышей с нокаутом Dhrs3 наблюдалось повышение уровня RA примерно на 30%, снижение содержания ретинола и ретиниловых эфиров, а эмбрионы погибали в позднем гестационном периоде, демонстрируя аномалии, типичные для гипервитаминоза A (Billings et al., 2013, цит. по Belyaeva et al., 2019). Эти результаты убедительно свидетельствовали: DHRS3 действительно участвует в регуляции уровня RA, но делает это не так, как ожидалось.

Ключ к разгадке: взаимодействие с RDH10

Разгадка пришла, когда исследователи решили изучить DHRS3 не в одиночку, а в присутствии RDH10. Оказалось, что при совместной экспрессии этих двух белков в клетках DHRS3 обретает высокую редуктазную активность, эффективно превращая экзогенно добавленный ретиналь в ретинол и снижая поток от ретинола к RA. Более того, в мембранах клеток, экспрессирующих оба фермента, удалось обнаружить их прямое физическое взаимодействие с образованием гетероолигомерного комплекса (Belyaeva et al., 2014; Belyaeva et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019).

В этом комплексе, названном ретинол-оксидоредуктазным комплексом (ROC), RDH10 и DHRS3 взаимно активируют и стабилизируют друг друга. Активность RDH10 в составе ROC возрастает в несколько раз по сравнению с изолированными гомоолигомерами, а DHRS3, который сам по себе практически неактивен, в комплексе проявляет высокую каталитическую эффективность с Km по ретиналю около 0,15 мкМ и по NADPH около 2,6 мкМ — значения, сравнимые с классическими редуктазами, такими как RDH11 (Belyaeva et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019).

«Антипод» в двойном смысле

Назвать DHRS3 «антиподом» RDH10 можно по двум причинам. Во‑первых, они катализируют противоположные реакции: RDH10 окисляет ретинол, DHRS3 восстанавливает ретиналь. Во‑вторых, они действуют как противовесы в регуляции: увеличение активности одного влечёт за собой увеличение активности другого благодаря их взаимной активации в составе комплекса. Это создаёт удивительный гомеостатический эффект, который мы подробно рассмотрим в следующем разделе.

Важно отметить, что DHRS3 не является единственной редуктазой ретиналя в организме — существуют и другие ферменты, например RDH11. Однако функции этих ферментов различны. Если RDH11 необходим для поддержания пула ретинола в условиях ограниченного поступления витамина A, то DHRS3 работает именно как регуляторный партнёр RDH10, контролируя поток метаболитов в сторону RA и предотвращая его избыток (Belyaeva et al., 2019; Belyaeva et al., 2018, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Регуляция экспрессии: петля отрицательной обратной связи

Экспрессия Dhrs3 находится под прямым контролем ретиноевой кислоты. В клетках и тканях, подвергшихся действию RA, уровень мРНК Dhrs3 возрастает (Cerignoli et al., 2002; Zolfaghari et al., 2012, цит. по Belyaeva et al., 2019). Это создаёт классическую петлю отрицательной обратной связи: когда RA становится слишком много, клетка увеличивает синтез DHRS3, который усиливает обратное превращение ретиналя в ретинол, тем самым ограничивая дальнейшее образование RA. Индукция Dhrs3 опосредована RAR, хотя функциональный RARE в промоторе гена пока не идентифицирован (Belyaeva et al., 2019).

Значение для развития и здоровья

Эмбриональная летальность Dhrs3⁻/⁻ мышей подчёркивает незаменимость этого фермента для нормального развития. Дефекты включают аномалии осевого скелета (сращение позвонков), краниофациальные нарушения (волчья пасть) и пороки формирования коронарных сосудов сердца (Billings et al., 2013; Wang et al., 2018, цит. по Belyaeva et al., 2019). Эти фенотипы зеркально отражают то, что наблюдается при недостатке RA, и, что важно, соответствуют последствиям избытка RA.

Интересно, что подобные регуляторные механизмы, по-видимому, консервативны у позвоночных. У зебрафиш и шпорцевой лягушки нарушение функции DHRS3 также приводит к фенотипам, связанным с перепроизводством RA, что свидетельствует о древнем эволюционном происхождении этой регуляторной системы (Kam et al., 2013, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Таким образом, DHRS3 выступает как важнейший регуляторный «тормоз» в системе метаболизма витамина A, работающий в тесной связке с RDH10. Их антагонистическое, но взаимозависимое действие обеспечивает тонкую настройку потока ретинола в сторону ретиноевой кислоты, позволяя клетке адаптироваться к меняющимся условиям и избегать как дефицита, так и токсического избытка активного метаболита.

2.3. Ретинол-оксидоредуктазный комплекс (ROC): новый уровень регуляции

Тот факт, что RDH10 и DHRS3 выполняют противоположные реакции — первый окисляет ретинол, второй восстанавливает ретиналь — уже сам по себе предполагает возможность их координации. Однако открытие того, что эти два фермента не просто сосуществуют в клетке, а физически взаимодействуют, образуя функциональный комплекс, изменило представление о регуляции первого этапа метаболизма витамина A. Этот комплекс получил название ретинол-оксидоредуктазный комплекс (retinoid oxidoreductive complex, ROC) (Belyaeva et al., 2019).

Структура и свойства ROC

Используя методы ко-иммунопреципитации и аффинной хроматографии, исследователи показали, что RDH10 и DHRS3, экспрессированные в клетках Sf9, образуют гетероолигомерный комплекс, содержащий как минимум две субъединицы каждого белка (Belyaeva et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019). Оба фермента относятся к семейству SDR и имеют высокую степень идентичности (54% аминокислотной последовательности), что, вероятно, облегчает их взаимодействие. В составе ROC происходят взаимные конформационные изменения, активирующие оба фермента.

Наиболее впечатляющий результат — это драматическое усиление активности. Активность RDH10 в комплексе превышает активность изолированных гомоолигомеров в несколько раз. Что касается DHRS3, то его активность в отсутствие RDH10 практически не регистрируется, но в составе ROC он проявляет высокую каталитическую эффективность с Km по ретиналю 0,15 мкМ и по NADPH 2,6 мкМ — параметры, сравнимые с признанными редуктазами, такими как RDH11 (Belyaeva et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019). Таким образом, ROC не просто объединяет два фермента, но и создаёт принципиально новую функциональную единицу, в которой оба партнёра работают на порядок эффективнее, чем по отдельности.

Гомеостатический эффект: почему выход RA становится «устойчивым»

Самое важное следствие образования ROC — это появление гомеостатической регуляции. В классической модели, где RDH10 и DHRS3 действуют как независимые ферменты, скорость образования ретиналя (и, следовательно, RA) определялась бы соотношением их концентраций и активностей. Любое изменение экспрессии одного из ферментов приводило бы к пропорциональному изменению потока.

Однако в модели с ROC всё иначе. Исследователи провели серию экспериментов, в которых они фиксировали количество одного фермента и варьировали количество другого, измеряя выход RA из ретинола в живых клетках (Belyaeva et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019). Оказалось, что даже минимальное количество DHRS3 полностью подавляет избыточную продукцию RA, вызванную переэкспрессией RDH10. Дальнейшее увеличение DHRS3 практически не меняет уровень RA. В обратном эксперименте, когда повышали количество RDH10 на фоне постоянного уровня DHRS3, прирост RA был значительно слабее, чем в отсутствие DHRS3. Более того, в клетках HepG2, где эндогенный DHRS3 подавили с помощью shRNA, уровень RA повышался, несмотря на снижение количества белка RDH10 (который дестабилизировался в отсутствие партнёра) (Belyaeva et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Этот феномен получил название гомеостатического эффекта. Его можно объяснить следующим образом: внутри ROC RDH10 и DHRS3 взаимно активируют друг друга, но при этом их активности направлены противоположно. Увеличение концентрации любого из компонентов комплекса приводит к одновременному росту как окисления ретинола, так и восстановления ретиналя. Эти два процесса компенсируют друг друга, и чистый выход ретиналя (а значит, и RA) остаётся стабильным в широком диапазоне концентраций ферментов. Только когда соотношение компонентов выходит за определённые пределы или когда комплекс разрушается (например, при нокауте одного из генов), гомеостаз нарушается.

Биологический смысл: устойчивость системы

Такая архитектура регуляции имеет глубокий эволюционный смысл. Организму необходимо поддерживать стабильный уровень RA несмотря на естественные флуктуации экспрессии генов, мутации, изменения в питании и другие внешние воздействия. ROC создаёт внутреннюю буферную систему, которая делает выход RA «робастным» (устойчивым) по отношению к вариациям концентраций самих ферментов (Belyaeva et al., 2019).

Эта концепция перекликается с более широким принципом «парадоксальных компонентов» в биологических сетях, когда наличие двух противоположно направленных, но взаимозависимых реакций позволяет системе сохранять стабильность (Hart & Alon, 2013, цит. по Belyaeva et al., 2019). ROC служит примером такого парадоксального компонента на уровне метаболического пути.

Клинические и эволюционные параллели

Нарушение работы ROC в моделях Dhrs3⁻/⁻ или при экспрессии каталитически неактивного мутанта DHRS3, который всё ещё связывается с RDH10, приводит к повышению RA и соответствующим фенотипам. Это подтверждает, что именно образование функционального комплекса, а не просто наличие двух отдельных активностей, критически важно для регуляции (Belyaeva et al., 2019).

Интересно, что RDH10 и DHRS3 являются высококонсервативными белками: их последовательности у человека и мыши идентичны на 99% и 95% соответственно. Подобные взаимодействия обнаружены у зебрафиш и шпорцевой лягушки, что говорит о древнем происхождении этого механизма и его фундаментальной важности для позвоночных (Belyaeva et al., 2019).

Таким образом, открытие ROC изменило взгляд на первый этап метаболизма витамина A. Вместо простого линейного пути «ретинол → ретиналь» мы видим динамический регуляторный узел, где два фермента, действуя в комплексе, создают внутреннюю обратную связь, обеспечивающую гомеостаз. Это не только объясняет, почему клетки могут поддерживать стабильный уровень RA в меняющихся условиях, но и открывает новые возможности для терапевтического воздействия: нарушение этого комплекса может быть ключевым звеном в патогенезе заболеваний, связанных с дисрегуляцией ретиноевой кислоты.

Глава 3. Дополнительные ферменты метаболизма ретинола/ретиналя

3.1. Резервные системы: RDHE2 (SDR16C5) и RDHE2S (SDR16C6)

Несмотря на центральную роль RDH10 в эмбриогенезе, данные генетических экспериментов указывали на существование дополнительных источников ретиналя. Мыши с нокаутом Rdh10 могли выжить до взрослого возраста, если матери получали добавки ретиналя в критический период раннего развития, а затем добавку отменяли. У таких животных сохранялась способность синтезировать RA, пусть и на сниженном уровне, что свидетельствовало о наличии резервных ферментов, способных окислять ретинол (Rhinn et al., 2011, цит. по Belyaeva et al., 2019). Поиск этих резервных систем привёл к идентификации двух близкородственных ферментов — RDHE2 и RDHE2S.

Два близнеца с разной судьбой

RDHE2 (SDR16C5) и RDHE2S (SDR16C6) принадлежат к тому же семейству SDR16C, что и RDH10, и являются продуктами дупликации генов в ходе эволюции млекопитающих. Оба белка локализуются в эндоплазматическом ретикулуме и способны окислять ретинол до ретиналя с использованием NAD⁺ в качестве кофактора (Belyaeva et al., 2019).

Однако их биохимические характеристики заметно отличаются от RDH10. Исследования на рекомбинантных белках показали, что RDHE2 и RDHE2S обладают значительно более низкой каталитической эффективностью: их Km по ретинолу выше, а максимальная скорость (Vmax) ниже, чем у RDH10 (Lee et al., 2009; Adams et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019). Это наблюдение соответствует их роли как «резервных» ферментов: они поддерживают базовый уровень синтеза ретиналя, когда основная система (RDH10) работает нормально, и могут частично компенсировать её недостаточность, но не способны полностью заменить её.

Тканевая специфичность: кожа и волосяные фолликулы

Наиболее яркая роль RDHE2 и RDHE2S проявляется в коже. У мышей, лишённых одного из этих генов, видимых аномалий не наблюдается, что говорит об их функциональной избыточности. Однако двойной нокаут (DKO) — мыши, у которых отсутствуют оба гена, — приводит к выраженному фенотипу: ускоренный рост волос, увеличение мейбомиевых желёз (специализированных сальных желёз века) и признаки нарушения сигналинга RA в эпидермисе (Wu et al., 2019, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Примечательно, что эти изменения наблюдались как у мышей, получавших стандартный корм, так и у животных на диете с дефицитом витамина A, что указывает на конститутивную (не зависящую от поступления ретинола) роль этих ферментов в поддержании локального гомеостаза RA в коже. Гистологический анализ DKO мышей выявил активацию маркеров дифференцировки себоцитов и стволовых клеток волосяных фолликулов, а также усиление эффекторов Wnt/β-катенинового пути — изменений, характерных для снижения сигналинга RA (Wu et al., 2019, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Почему RDHE2S «лишний» у человека?

Интересно, что у человека ген RDHE2S (SDR16C6) утратил функцию и считается псевдогеном. Анализ последовательностей показывает, что в ходе эволюции приматов в этом гене накопились мутации, нарушающие рамку считывания и делающие невозможной трансляцию полноценного белка (Adams et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019). Вероятно, единственный фермент RDHE2 у человека выполняет функции, которые у мыши распределены между двумя генами. Экспрессия человеческого RDHE2 шире, чем у мышиных ортологов, и охватывает многие ткани, включая кожу, лёгкие, почки и пищеварительный тракт (Adams et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Более того, человеческий RDHE2 находится под транскрипционным контролем ретиноевой кислоты, причём этот контроль носит характер отрицательной обратной связи: избыток RA подавляет экспрессию гена (Adams et al., 2017, цит. по Belyaeva et al., 2019). Это позволяет предположить, что RDHE2 участвует в локальной регуляции синтеза RA в тех тканях, где экспрессия RDH10 недостаточна или где требуется дополнительный уровень контроля.

Эволюционный контекст: почему нужны резервные системы?

Существование нескольких ферментов с перекрывающимися функциями — распространённый эволюционный принцип, повышающий надёжность биологических систем. В случае метаболизма витамина A это особенно важно, учитывая критическую роль RA в развитии и поддержании гомеостаза тканей. Если бы единственным источником ретиналя был RDH10, мутация в этом гене приводила бы к катастрофическим последствиям. Наличие «запасных» ферментов, таких как RDHE2 и RDHE2S, обеспечивает выживание и функцию тканей даже при частичной недостаточности основного фермента.

Однако эти резервные системы не являются полными заменителями. У мышей с двойным нокаутом Rdhe2 и Rdhe2s не наблюдается эмбриональной летальности, и общее развитие протекает нормально — это указывает на то, что для эмбриогенеза достаточно RDH10. Роль RDHE2 и RDHE2S становится критической только в постнатальном периоде и в специфических тканях, таких как кожа, где локальные потребности в RA могут отличаться от системных (Wu et al., 2019, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Связь с заболеваниями человека

Геномные ассоциативные исследования (GWAS) связывают локус, содержащий ген RDHE2 (SDR16C5), с ростом и размерами тела у крупного рогатого скота, свиней и человека. У кур этот локус ассоциирован с деформацией клюва (Pryce et al., 2011; Jiao et al., 2014; Bai et al., 2014, цит. по Belyaeva et al., 2019). Эти наблюдения указывают на то, что RDHE2, помимо своей роли в метаболизме витамина A, может влиять на развитие скелета и другие процессы, возможно, через регуляцию локальных уровней RA в растущих тканях.

Таким образом, RDHE2 и RDHE2S представляют собой важный пример тканеспецифичной резервной системы, обеспечивающей надёжность метаболизма витамина A. Их существование демонстрирует, что регуляция первого этапа окисления ретинола устроена более сложно, чем предполагалось ранее, и включает в себя несколько уровней дублирования и специализации.

3.2. Ферменты, поддерживающие пул ретинола: RDH11

Если RDH10 и DHRS3 образуют дуэт, управляющий потоком ретинола в сторону ретиноевой кислоты и обратно, то существуют и другие ферменты, способные восстанавливать ретиналь до ретинола. Среди них особое место занимает RDH11 — фермент, чья роль заключается не столько в регуляции сигналинга RA, сколько в поддержании гомеостаза самого ретинола, особенно в условиях ограниченного поступления витамина A (Belyaeva et al., 2019).

NADP(H)-зависимая редуктаза с широкой тканевой экспрессией

RDH11 (также известный как SDR7C1, RalR1, PSDR1) был впервые идентифицирован в ткани предстательной железы человека, а позднее независимо клонирован из печени мыши как ген, регулируемый стерол-регуляторными элементами (Lin et al., 2001; Kasus-Jacobi et al., 2003, цит. по Belyaeva et al., 2019). Фермент принадлежит к семейству SDR7C, представители которого предпочитают NADP(H) в качестве кофактора, что в условиях клетки (высокое соотношение NADPH/NADP+) направляет их активность в сторону восстановления.

Биохимическая характеристика RDH11 подтвердила его высокую эффективность как редуктазы ретиналя. Для человеческого фермента Km по ретиналю составляет 0,12–0,20 мкМ, а kcat/Km достигает 1500 мин⁻¹·мкМ⁻¹ — значения, сопоставимые с лучшими представителями этого класса ферментов (Belyaeva et al., 2003, цит. по Belyaeva et al., 2019). В отличие от DHRS3, RDH11 сохраняет высокую активность в изолированном виде и не требует партнёра для проявления каталитической функции.

RDH11 экспрессируется во многих тканях взрослого организма, включая печень, семенники, сетчатку, почки и лёгкие. В эмбриогенезе его транскрипты обнаруживаются уже на стадии E8,5, но, в отличие от RDH10, он не является необходимым для развития: мыши с полным нокаутом Rdh11 жизнеспособны, фертильны и не имеют очевидных аномалий развития (Belyaeva et al., 2019).

Роль в поддержании пула ретинола

Значение RDH11 становится очевидным только в условиях ограниченного поступления витамина A. Исследования на мышах, содержавшихся на диете с дефицитом витамина A (VAD — vitamin A deficient), показали, что в печени и семенниках Rdh11⁻/⁻ мышей уровень ретинола снижен примерно на треть по сравнению с дикими животными (Belyaeva et al., 2018, цит. по Belyaeva et al., 2019). В то же время содержание ретиниловых эфиров (основной формы хранения) в этих тканях не изменялось, что указывает на нарушение не столько запасания, сколько рециркуляции ретинола.

Ещё более убедительные данные были получены на мышах, лишённых как RDH11, так и белка-переносчика ретинола RBP4 (Rdh11⁻/⁻; Rbp4⁻/⁻). В отсутствие RBP4 ретинол не может эффективно перераспределяться из печени в периферические ткани, и единственным источником витамина A для семенников становится β-каротин из пищи. В этой модели у мышей с двойным нокаутом уровень ретинола в семенниках был значительно ниже, чем у животных с одним только нокаутом Rbp4, что свидетельствует о том, что RDH11 участвует в утилизации β-каротина и поддержании локальных запасов ретинола (Belyaeva et al., 2018, цит. по Belyaeva et al., 2019).

RDH11 и зрительный цикл

Помимо системного метаболизма, RDH11 играет роль в сетчатке глаза, где он участвует в регенерации 11-цис-ретиналя — хромофора родопсина. Мыши с нокаутом Rdh11 демонстрируют замедленную темновую адаптацию, что связано с нарушением восстановления запасов 11-цис-ретиналя после воздействия яркого света (Kim et al., 2005; Kasus-Jacobi et al., 2005, цит. по Belyaeva et al., 2019). Однако эта роль не является уникальной: существуют и другие ферменты (например, RDH12, RDH5), которые могут частично компенсировать его отсутствие.

Отличие от DHRS3: не регулятор, а «хранитель»

Важно подчеркнуть функциональное различие между RDH11 и DHRS3. Оба катализируют восстановление ретиналя, но делают это в разных физиологических контекстах. DHRS3, работая в комплексе с RDH10, обеспечивает гомеостаз RA: его экспрессия индуцируется избытком RA, и он служит «тормозом» в системе синтеза активного метаболита. RDH11 же не регулируется RA и не влияет на уровень RA в нормальных условиях: у мышей Rdh11⁻/⁻ содержание RA в тканях не отличается от контроля, а двойной нокаут Rdh11⁻/⁻; Dhrs3⁻/⁻ не усиливает фенотип, связанный с избытком RA, по сравнению с одним только Dhrs3⁻/⁻ (Wu et al., 2019, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Таким образом, RDH11 можно охарактеризовать как «хранителя» пула ретинола. Его задача — возвращать ретиналь, образующийся при различных процессах (в том числе при метаболизме β-каротина или в ходе зрительного цикла), обратно в ретинол, который может быть либо заэстерифицирован для хранения, либо снова использован для синтеза RA. В условиях достаточного поступления витамина A эта функция не является критической, но при ограничении ресурса она становится необходимой для поддержания ретинолового гомеостаза.

Материнский эффект и плацентарный транспорт

Любопытная деталь, выявленная при изучении Rdh11⁻/⁻ мышей, касается материнского влияния на плод. Эмбрионы, полученные от Rdh11⁻/⁻ матерей, имели повышенное содержание ретиниловых эфиров по сравнению с эмбрионами от диких матерей, независимо от генотипа самого эмбриона. Когда же эмбрионы обоих генотипов развивались в утробе гетерозиготных самок, это различие исчезало (Wu et al., 2019, цит. по Belyaeva et al., 2019). Это наблюдение указывает на то, что RDH11 в организме матери может влиять на транспорт витамина A через плаценту или на доступность ретинола для плода. Механизмы этого эффекта ещё предстоит изучить, но он подчёркивает, что роль RDH11 выходит за пределы индивидуального метаболизма и может иметь значение для перинатального развития.

Значение для метаболической адаптации

Способность RDH11 поддерживать пул ретинола в условиях ограниченного питания может иметь эволюционное значение для выживания в периоды пищевого стресса. В современном мире, где дефицит витамина A остаётся проблемой в развивающихся странах, полиморфизмы в гене RDH11 потенциально могут влиять на индивидуальную чувствительность к недостатку этого микронутриента. Хотя прямых клинических данных пока недостаточно, генетические ассоциации RDH11 с ростовыми характеристиками у сельскохозяйственных животных и человека (Pryce et al., 2011, цит. по Belyaeva et al., 2019) наводят на мысль о его роли в метаболической адаптации.

Таким образом, RDH11 представляет собой важный элемент системы метаболизма витамина A, обеспечивающий рециркуляцию ретинола и устойчивость к колебаниям поступления. В отличие от регуляторного дуэта RDH10–DHRS3, он работает не как переключатель потока, а как буфер, поддерживающий постоянство пула ретинола в тканях.

Глава 4. Система деградации: CYP26 — «выключатели» ретиноевой кислоты

4.1. Семейство ферментов CYP26 (CYP26A1, B1, C1)

Если синтез ретиноевой кислоты из ретинола можно представить как открытие «крана», то её инактивация — это не менее важный механизм, позволяющий перекрыть поток сигнала, когда он становится избыточным. За эту функцию отвечает семейство цитохромов P450 — CYP26A1, CYP26B1 и CYP26C1. Эти ферменты катализируют гидроксилирование ретиноевой кислоты по 4-му положению ионольного кольца, превращая её в 4-гидрокси-RA и затем в 4-оксо-RA — более полярные метаболиты, которые либо выводятся из организма, либо подвергаются дальнейшей конъюгации (O’Connor et al., 2022). В отличие от многочисленных ферментов, участвующих в синтезе RA, CYP26 являются высокоспецифичными: ретиноиды — их единственные известные физиологические субстраты (Isoherranen & Zhong, 2019, цит. по O’Connor et al., 2022).

Три изоформы с разными ролями

Все три фермента кодируются разными генами, обладают тканеспецифичной экспрессией и, вероятно, выполняют различные, хотя и частично перекрывающиеся функции.

CYP26A1 — наиболее изученный представитель семейства. Его экспрессия индуцируется самой ретиноевой кислотой, что создаёт классическую петлю отрицательной обратной связи: когда RA становится слишком много, клетка усиливает синтез фермента, который её разрушает (O’Connor et al., 2022). Промотор CYP26A1 содержит два функциональных RARE (retinoic acid response element), что обеспечивает быструю транскрипционную активацию при повышении уровня RA (Loudig et al., 2000, 2005, цит. по O’Connor et al., 2022). CYP26A1 широко экспрессируется в печени, где играет главную роль в системном клиренсе RA, а также в эмбриональных структурах, участвующих в формировании градиентов RA (Thatcher et al., 2010, цит. по O’Connor et al., 2022).

CYP26B1 также индуцируется RA, но имеет более ограниченный паттерн экспрессии. Он критически важен для защиты определённых тканей от избытка RA во время развития. Например, в семенниках CYP26B1 предотвращает преждевременное вступление герминативных клеток в мейоз, обеспечивая правильное половое развитие (Bowles et al., 2006, цит. по Gudas, 2022). В коре головного мозга CYP26B1 создаёт зону, свободную от RA, что необходимо для правильного паттернирования префронтальной коры (Shibata et al., 2021, цит. по Gudas, 2022). У мышей с нокаутом Cyp26b1 наблюдаются тяжёлые пороки развития, включая феминизацию репродуктивного тракта у самцов и аномалии скелета (Maclean et al., 2009, цит. по O’Connor et al., 2022).

CYP26C1 — наименее изученный член семейства. Он эффективно окисляет не только all‑транс-RA, но и 9‑cis-RA, а также 4-оксо-RA, что позволяет предположить его роль в окончательном удалении окисленных метаболитов (Zhong et al., 2018, цит. по O’Connor et al., 2022). CYP26C1 экспрессируется преимущественно в коже, головном мозге и некоторых других тканях, однако его физиологическое значение пока остаётся не до конца ясным.

Эмбриональные градиенты RA: CYP26 как создатели «зон молчания»

Во время эмбриогенеза ретиноевая кислота действует как морфоген: её концентрация в разных участках зародыша различна, и эта разница определяет судьбу клеток. Создание таких градиентов требует не только источника RA (например, RALDH2), но и «стока» — зон, где RA активно разрушается. Эту функцию выполняют ферменты CYP26 (Schilling et al., 2012, цит. по O’Connor et al., 2022).

Наиболее яркий пример — формирование заднего мозга. В эмбрионе мыши CYP26A1 экспрессируется в передней части развивающегося мозга, создавая градиент RA, который необходим для правильной сегментации ромбомеров (Sirbu et al., 2005, цит. по O’Connor et al., 2022). Если этот фермент выключен, градиент нарушается, и развиваются аномалии заднего мозга, а также позвонков и других структур (Abu‑Abed et al., 2001, цит. по O’Connor et al., 2022). У зебрафиш сложная регуляция cyp26a1 обеспечивает удивительную устойчивость (робастность) морфогенного градиента к флуктуациям — свойство, которое, вероятно, необходимо для надёжного развития (White et al., 2007, цит. по O’Connor et al., 2022).

Последствия дисфункции CYP26

Полный нокаут Cyp26a1 или Cyp26b1 у мышей приводит к эмбриональной летальности, что подчёркивает их незаменимость (Niederreither et al., 2002, цит. по O’Connor et al., 2022). Однако у человека описаны редкие случаи выживания с мутациями в CYP26B1; такие пациенты имеют сложные скелетные аномалии, включая синостозы (сращения) костей и черепно-лицевые дефекты (Morton et al., 2016; Grand et al., 2021, цит. по Gudas, 2022). Интересно, что постнатальный нокаут Cyp26a1 и Cyp26b1 у мышей приводит не к немедленной гибели, а к дерматиту, спленомегалии и системному воспалению, что указывает на роль этих ферментов в поддержании гомеостаза иммунной системы во взрослом возрасте (Snyder et al., 2020, цит. по Gudas, 2022).

Регуляция экспрессии: не только RA

Хотя экспрессия CYP26 находится под прямым контролем RA, существуют и другие регуляторные механизмы. Например, в печени транскрипция CYP26A1 усиливается при участии HNF4α (ядерного рецептора, регулирующего множество генов метаболизма), который кооперируется с RAR (Zolfaghari & Ross, 2014, цит. по O’Connor et al., 2022). В клетках Сертоли семенника репрессор Hey1 (один из эффекторов Notch-сигналинга) связывается с промотором Cyp26b1 и подавляет его экспрессию, что необходимо для правильного времени вступления герминативных клеток в мейоз (Parekh et al., 2019, цит. по Gudas, 2022). Таким образом, регуляция CYP26 вплетена в более широкие сети сигналинга, связывающие метаболизм RA с развитием и дифференцировкой.

CYP26 и терапевтические перспективы

Поскольку избыток RA может быть токсичен, ингибиторы CYP26 рассматриваются как потенциальные терапевтические средства. Например, селективные ингибиторы CYP26B1 могут быть полезны при гиперкератотических заболеваниях кожи, таких как болезнь Дарье, где требуется повышение локального уровня RA (Veit et al., 2021, цит. по Gudas, 2022). Однако любое вмешательство в эту тонко настроенную систему требует осторожности, учитывая критическую роль CYP26 в защите от тератогенных эффектов избытка RA.

Таким образом, семейство CYP26 представляет собой не просто систему утилизации, а активный регуляторный механизм, который вместе с ферментами синтеза создаёт динамическое равновесие. Без этих «выключателей» сигнал ретиноевой кислоты был бы неконтролируемым, а развитие и гомеостаз тканей — невозможными.

4.2. Роль CYP26 в формировании градиентов RA

Одна из самых удивительных особенностей ретиноевой кислоты как сигнальной молекулы — её способность действовать в качестве морфогена. Этот термин, введённый ещё в начале XX века, описывает вещество, которое распределяется в ткани в виде градиента концентрации, и клетки «считывают» своё положение в этом градиенте, чтобы определить свою судьбу. Во время эмбриогенеза RA создаёт такие градиенты в самых разных структурах: в заднем мозге, в конечностях, в сомитах, в сердце и многих других органах (Schilling et al., 2012, цит. по O’Connor et al., 2022).

Но как возникает градиент? Наличие источника RA — например, клеток, экспрессирующих RALDH2, — создаёт лишь локальное повышение концентрации. Чтобы превратить это локальное повышение в плавно изменяющийся градиент, необходим сток — зоны, где RA активно разрушается. Эту функцию и выполняют ферменты семейства CYP26 (O’Connor et al., 2022).

Принцип «источник — сток»

Представьте себе реку, которая течёт с гор и впадает в море. Градиент солёности в устье создаётся не только тем, что река приносит пресную воду, но и тем, что море поставляет соль, а приливно-отливные процессы перемешивают воды. В эмбриологии этот принцип называется «источник — сток» (source-sink). Клетки, экспрессирующие RALDH2, выступают источником RA. Клетки, экспрессирующие CYP26, создают сток, где RA разрушается. Между ними формируется градиент концентрации, и его форма зависит от расстояния до источника и интенсивности работы стока (White et al., 2007, цит. по O’Connor et al., 2022).

Наиболее изученный пример — задний мозг (ромбэнцефалон) позвоночных. Здесь RALDH2 экспрессируется в определённых ромбомерах (сегментах заднего мозга), а CYP26A1 — в соседних. Их взаимное расположение создаёт резкий градиент RA, который необходим для правильной сегментации и последующего паттернирования нейронов. Если у мыши выключить Cyp26a1, градиент сглаживается, и развиваются тяжёлые аномалии заднего мозга, а также позвонков и других структур (Abu‑Abed et al., 2001, цит. по O’Connor et al., 2022).

Зоны, свободные от RA: «молчание» как необходимость

Иногда клеткам требуется не просто низкая концентрация RA, а её полное отсутствие. Такие зоны, свободные от RA (RA-free zones), создаются с помощью CYP26, который работает настолько активно, что полностью удаляет весь ретиналь и RA из определённого участка ткани.

Яркий пример — развитие префронтальной коры головного мозга у млекопитающих. Исследования, опубликованные в 2021 году, показали, что в эмбриональной коре существует фронто-темпоральный градиент RA, причём передние отделы, которые дадут начало префронтальной коре, имеют высокий уровень сигналинга, а задние (будущая моторная кора) — низкий. За создание этого градиента отвечает CYP26B1, который высоко экспрессируется именно в задних отделах и «вырезает» зону, свободную от RA (Shibata et al., 2021, цит. по Gudas, 2022). Нарушение этого механизма приводит к неправильному паттернированию префронтальной коры и нарушению её связей с таламусом.

Другой классический пример — развитие семенников. У эмбриона-самца клетки Сертоли экспрессируют CYP26B1, который разрушает RA и тем самым предотвращает преждевременный вход герминативных клеток в мейоз. Если Cyp26b1 выключен, уровень RA в семенниках повышается, и герминативные клетки начинают мейоз слишком рано, что приводит к нарушению половой дифференцировки и феминизации репродуктивного тракта (Bowles et al., 2006, цит. по Gudas, 2022).

Робастность градиента: почему система так устойчива

Одно из удивительных свойств RA-градиентов — их устойчивость (робастность). Даже при значительных колебаниях активности синтезирующих и деградирующих ферментов форма градиента может сохраняться. Исследования на зебрафишах показали, что это достигается за счёт сложной регуляции cyp26a1, включающей множественные петли обратной связи. В результате градиент RA остаётся стабильным, даже если уровень ферментов меняется в несколько раз (White et al., 2007, цит. по O’Connor et al., 2022).

Эта робастность имеет глубокий эволюционный смысл. Эмбриональное развитие — процесс, который должен быть надёжным, несмотря на генетические вариации, изменения температуры, питания и другие внешние факторы. Морфогенные градиенты, защищённые несколькими уровнями регуляции, обеспечивают эту надёжность.

CYP26 в сердце и лёгких

Роль CYP26 в формировании градиентов RA не ограничивается нервной системой и половыми органами. В развивающемся сердце CYP26B1 экспрессируется в эндотелиальных клетках и ограничивает рост сердечных клапанов, предотвращая их гипертрофию (Ahuja et al., 2022, цит. по Gudas, 2022). В лёгких CYP26B1 необходим для правильного формирования дистальных отделов дыхательных путей и альвеол (Daniel et al., 2020, цит. по Gudas, 2022). Без этого фермента лёгкие не могут нормально функционировать после рождения.

В селезёнке CYP26B1 участвует в органогенезе, обеспечивая правильное развитие лимфоидной ткани (Lenti et al., 2016, цит. по Gudas, 2022). Во всех этих случаях принцип остаётся тем же: CYP26 создаёт границы, внутри которых RA может действовать, и границы, где его действие должно быть прекращено.

Динамическая природа градиентов

Важно подчеркнуть, что RA-градиенты — это не статичные структуры, а динамические, изменяющиеся во времени образования. В ходе развития паттерн экспрессии Cyp26a1 может смещаться, создавая новые границы. Исследования с использованием репортёрных линий мышей показали, что даже в течение нескольких часов распределение RA-сигналинга в эмбрионе может существенно меняться, отражая непрерывный процесс ремоделирования тканей (Niederreither et al., 1999, цит. по Belyaeva et al., 2019).

Эта динамичность достигается благодаря тому, что Cyp26a1 сам является прямым RA. Как только в какой-то области уровень RA повышается, включается экспрессия Cyp26a1, и избыток быстро устраняется. Эта простая, но эффективная петля отрицательной обратной связи обеспечивает самоограничение RA-сигналинга и позволяет градиенту адаптироваться к меняющимся условиям.

Таким образом, CYP26 — это не просто ферменты деградации. Это активные участники построения и поддержания морфогенных градиентов, архитекторы пространственной организации развивающегося организма. Без них RA был бы равномерно распределён по тканям, и сложная пространственная организация, характерная для позвоночных, стала бы невозможной.

4.3. 4-оксо-RA: продукт деградации или новый сигнальный лиганд?

Долгое время 4-оксо-ретиноевая кислота (4-оксо-RA) рассматривалась исключительно как метаболит инактивации — промежуточный продукт на пути выведения ретиноевой кислоты из организма. Считалось, что после гидроксилирования CYP26A1 или CYP26B1 с образованием 4-гидрокси-RA дальнейшее окисление приводит к 4-оксо-RA, которая затем может конъюгироваться с глюкуроновой кислотой и выводиться с жёлчью или мочой (O’Connor et al., 2022). Однако накопленные за последние годы данные заставляют пересмотреть это представление: 4-оксо-RA, возможно, является не просто «отработанным» продуктом, а полноценным сигнальным лигандом, выполняющим специфические функции, отличные от функций all‑транс-RA.

Недостающие доказательства: мышиные нокауты и неожиданные результаты

Ключевой аргумент в пользу того, что окисленные метаболиты RA не играют существенной роли в развитии, был получен в 2002 году, когда Niederreither и коллеги создали мышей, лишённых Cyp26a1, и показали, что добавление 4-оксо-RA не спасает эмбрионы от гибели, в отличие от all‑транс-RA. Авторы сделали вывод, что «окисленные производные ретиноевой кислоты не участвуют в ретиноидном сигналинге во время развития мыши» (Niederreither et al., 2002, цит. по O’Connor et al., 2022). Однако это заключение было сделано на фоне сохраняющейся экспрессии Cyp26b1 и Cyp26c1, которые могли продолжать генерировать 4-оксо-RA, поэтому окончательного ответа на вопрос о физиологической роли этого метаболита получить не удалось.

Более поздние исследования, в которых изучались животные с комбинированным выключением Cyp26a1 и Cyp26b1 после рождения, показали, что избыток RA приводит к воспалительным заболеваниям, дерматиту и сокращению продолжительности жизни (Snyder et al., 2020, цит. по Gudas, 2022). Но и эти эксперименты не проясняли, может ли 4-оксо-RA выполнять независимые функции.

4-оксо-RA как высокоактивный агонист RAR

Ещё в 1993 году было показано, что 4-оксо-RA способна активировать транскрипцию через RAR и, более того, в некоторых тестах оказывается даже более активной, чем all‑транс-RA (Pijnappel et al., 1993, цит. по O’Connor et al., 2022). Позднее выяснилось, что 4-оксо-RA обладает высокой аффинностью к RARβ и может индуцировать те же гены-мишени, что и all‑транс-RA, но с разной эффективностью в зависимости от изоформы рецептора и типа клеток (Idres et al., 2002, цит. по O’Connor et al., 2022).

Это открытие поставило вопрос: если 4-оксо-RA — активный лиганд, то почему же при нокауте Cyp26 не наблюдается фенотипов, которые нельзя было бы объяснить просто избытком all‑транс-RA? Возможно, потому, что 4-оксо-RA действует не как универсальный заменитель, а в специфических тканях и в определённые временные окна, которые трудно выявить при грубом генетическом нокауте.

Новая парадигма: 4-оксо-RA и гемопоэтические стволовые клетки

Прорыв в понимании роли 4-оксо-RA произошёл в 2022 году, когда Schönberger и коллеги опубликовали работу, показывающую, что этот метаболит необходим для поддержания покоя (дремоты) гемопоэтических стволовых клеток (HSC) в костном мозге (Schönberger et al., 2022, цит. по Gudas, 2022). Используя многоуровневый омиксный анализ, авторы показали, что в покоящихся HSC активен специфический путь: клетки синтезируют all‑транс-RA, который затем превращается в 4-оксо-RA под действием CYP26B1, и именно 4-оксо-RA, а не all‑транс-RA, связывается с RARβ и поддерживает транскрипционную программу, характерную для стволовых клеток в состоянии покоя.

Ключевым оказалось то, что в этих клетках экспрессия Cyp26b1 и Rarb строго скоординирована, и именно RARβ, а не другие изоформы, является медиатором этого сигнала. При выключении Cyp26b1 или Rarb стволовые клетки теряют способность к самообновлению и преждевременно выходят из покоя, что приводит к истощению пула HSC (Schönberger et al., 2022, цит. по Gudas, 2022).

Это открытие имеет огромное значение. Во‑первых, оно показывает, что 4-оксо-RA не просто продукт деградации, а активный сигнальный лиганд, необходимый для физиологической функции. Во‑вторых, оно демонстрирует принципиально новую парадигму: метаболический каскад (all‑транс-RA → 4-оксо-RA) служит не для инактивации, а для генерации специфического сигнала, который не может быть воспроизведён all‑транс-RA.

4-оксо-RA в эмбриогенезе и других тканях

Работа Schönberger и коллег открыла новое направление исследований. Есть основания полагать, что 4-оксо-RA может играть аналогичную роль и в других тканях. Например, в эмбриогенезе Xenopus (шпорцевой лягушки) 4-оксо-RA участвует в паттернировании переднего мозга, и её действие не может быть заменено all‑транс-RA (Dubey & Saint-Jeannet, 2021, цит. по O’Connor et al., 2022). В коже человека 4-оксо-RA и 4-гидрокси-RA обладают собственной биологической активностью, отличной от all‑транс-RA (Baron et al., 2005, цит. по O’Connor et al., 2022).

Важно отметить, что в эмбриональных стволовых клетках мыши с нокаутом Cyp26a1 нарушается способность к дифференцировке в клетки париетальной энтодермы, и это не связано просто с повышением уровня all‑транс-RA, а, вероятно, с отсутствием специфических сигналов, генерируемых окисленными метаболитами (Langton & Gudas, 2008, цит. по Gudas, 2022).

Эволюционная перспектива: зачем нужен двухступенчатый сигнал?

Почему эволюция «изобрела» дополнительный этап окисления RA до 4-оксо-RA для некоторых сигнальных функций? Одна из возможных причин — временная и пространственная специфичность. All‑транс-RA синтезируется многими клетками и может действовать на расстоянии. 4-оксо-RA, напротив, требует присутствия активного CYP26, который экспрессируется строго определёнными клетками, и, возможно, действует более локально, как аутокринный или паракринный сигнал (Gudas, 2022).

Другая причина — изоформная специфичность. 4-оксо-RA имеет более высокое сродство к RARβ, чем к RARα и RARγ, тогда как all‑транс-RA связывается со всеми тремя изоформами со сходной аффинностью (Idres et al., 2002, цит. по O’Connor et al., 2022). Таким образом, превращение all‑транс-RA в 4-оксо-RA может служить механизмом переключения сигнала с одних изоформ RAR на другие, что позволяет более тонко регулировать транскрипционную программу.

Открытые вопросы и перспективы

Несмотря на впечатляющие данные, роль 4-оксо-RA как эндогенного сигнального лиганда остаётся предметом дискуссий. Критически важно, что во многих тканях концентрация 4-оксо-RA на несколько порядков ниже, чем all‑транс-RA, и её удаётся обнаружить далеко не всегда (Kane et al., 2008, цит. по O’Connor et al., 2022). Возможно, что 4-оксо-RA действует не как свободно диффундирующий морфоген, а как высоколокальный сигнал, который не покидает клетку, где он образовался.

Ответы на эти вопросы потребуют разработки новых методов визуализации и избирательного воздействия на синтез 4-оксо-RA, не затрагивающего общий уровень all‑транс-RA. Тем не менее, уже сейчас ясно, что простое представление о CYP26 как о «выключателях» RA нуждается в пересмотре. Эти ферменты не просто удаляют сигнал — они преобразуют его, создавая новые сигнальные молекулы с собственными биологическими функциями.

Глава 5. Интеграция регуляции: петли обратной связи

5.1. Прямая регуляция генов-мишеней

Один из самых изящных механизмов, обеспечивающих гомеостаз ретиноевой кислоты, заключается в том, что сама RA регулирует экспрессию ключевых ферментов и белков своего собственного метаболизма. Это создаёт замкнутые контуры управления, позволяющие клетке быстро реагировать на изменения уровня активного метаболита и возвращать его к физиологической норме. Такая регуляция осуществляется через классический путь ядерных рецепторов: RA связывается с гетеродимером RAR–RXR, который затем взаимодействует со специфическими последовательностями ДНК — ретиноевыми ответными элементами (RARE), расположенными в регуляторных областях генов-мишеней (O’Connor et al., 2022).

Структура RARE и механизм действия

Канонический RARE представляет собой прямое повторение (direct repeat) последовательности RGKTCA, разделённое спейсером из 1, 2 или 5 нуклеотидов (DR1, DR2 или DR5). Наиболее часто встречается DR5, который с высоким сродством связывается с гетеродимером RAR–RXR. При связывании RA происходит конформационный перестройка рецептора, вытеснение корепрессоров (SMRT, NCOR) и рекрутирование коактиваторов (SRC, p300/CBP), что приводит к активации транскрипции (O’Connor et al., 2022). В некоторых случаях RAR–RXR могут также подавлять транскрипцию генов, связываясь с регуляторными элементами и рекрутируя репрессивные комплексы (Gudas & Wagner, 2011, цит. по O’Connor et al., 2022).

Классические примеры прямых мишеней RA

Одним из первых идентифицированных прямых генов-мишеней RA стал RARβ. В его промоторе обнаружен функциональный RARE, и добавление RA приводит к быстрому повышению уровня мРНК RARβ, не требующему синтеза белка de novo (de Thé et al., 1990, цит. по O’Connor et al., 2022). Эта положительная обратная связь усиливает чувствительность клеток к RA и может играть роль в стабилизации сигнала.

Не менее важен пример CYP26A1. Ген, кодирующий главный фермент деградации RA, содержит два RARE в своём промоторе, что обеспечивает его быструю индукцию при повышении концентрации RA (Loudig et al., 2000, 2005, цит. по O’Connor et al., 2022). Это создаёт классическую петлю отрицательной обратной связи: чем больше RA, тем активнее синтезируется фермент, который её разрушает. Удаление даже одного из этих RARE существенно ослабляет индукцию Cyp26a1 и нарушает способность клеток к элиминации избытка RA (O’Connor et al., 2022).

Третьим хорошо изученным примером является CRABP2 (ген цитозольного белка, связывающего ретиноевую кислоту, тип 2). Его промотор содержит два RARE (DR1 и DR2), и RA индуцирует транскрипцию CRABP2 через RAR–RXR (Durand et al., 1992, цит. по O’Connor et al., 2022). CRABP2, в свою очередь, может направлять RA к RAR или к ферментам деградации, модулируя его внутриклеточную судьбу (Napoli, 2017, цит. по O’Connor et al., 2022).

Регуляция транспортёров и рецепторов

RA также регулирует экспрессию белков, ответственных за поступление и перемещение витамина A. Ген STRA6, кодирующий мембранный рецептор для RBP4, содержит RARE и индуцируется RA (Bouillet et al., 1997; Laursen et al., 2015, цит. по O’Connor et al., 2022). Это означает, что в условиях избытка RA клетка может усиливать захват ретинола из крови, что потенциально увеличивает субстрат для дальнейшего синтеза RA — парадоксальный, но, возможно, физиологически важный механизм, требующий дополнительного изучения.

В печени экспрессия LRAT (лецитин:ретинол-ацилтрансферазы) также индуцируется RA, хотя и опосредованно, через непрямые механизмы (Matsuura & Ross, 1993; Cai & Gudas, 2009, цит. по O’Connor et al., 2022). Это направляет избыток ретинола в сторону эстерификации и хранения, предотвращая его дальнейшее окисление до RA.

Прямая и непрямая регуляция: значение для динамики

Различие между прямой и непрямой регуляцией имеет важное значение для динамики ответа. Гены, содержащие RARE, активируются в течение минут после добавления RA, даже в присутствии ингибиторов синтеза белка. Непрямые мишени требуют времени на синтез промежуточных факторов транскрипции и потому реагируют медленнее (O’Connor et al., 2022). Такая архитектура позволяет создать каскад регуляции, где быстрые, прямые изменения (например, индукция CYP26A1) служат для немедленного ограничения сигнала, а более медленные, непрямые изменения (например, индукция LRAT) перестраивают метаболический поток на более длительную перспективу.

Идентификация прямых мишеней: проблемы и перспективы

Несмотря на успехи в идентификации прямых мишеней RA, далеко не все гены, реагирующие на RA, имеют известные функциональные RARE. В промоторах многих генов, включая Dhrs3 и Aldh1a2, были найдены последовательности, напоминающие RARE, но их функциональная значимость не всегда подтверждена мутационным анализом. Современные подходы, такие как ChIP‑seq для картирования сайтов связывания RAR в геноме в сочетании с CRISPR/Cas9-редактированием предполагаемых RARE, позволяют преодолеть эти ограничения и выявить истинные прямые мишени в их нативном хроматиновом контексте (O’Connor et al., 2022).

Физиологическое значение

Прямая регуляция генов, контролирующих синтез, хранение и деградацию RA, создаёт интегрированную сеть, которая поддерживает концентрацию активного метаболита в узких пределах. При повышении RA активируются гены, способствующие её разрушению (CYP26), её связыванию (CRABP2) и, возможно, её удалению из клетки. Одновременно могут подавляться гены, участвующие в её синтезе (Rdh10, Aldh1a2), хотя механизмы такого подавления часто бывают непрямыми. В результате клетка возвращается к гомеостазу, не дожидаясь истощения субстрата или накопления токсических концентраций.

Таким образом, петли обратной связи, замыкающиеся через прямую транскрипционную регуляцию, превращают метаболический путь из простой последовательности реакций в саморегулирующуюся систему, способную адаптироваться к изменениям внешней и внутренней среды.

5.2. Сложная регуляция ферментов синтеза

Факторы, участвующие в обратной регуляции метаболизма ретиноевой кислоты (РА)

Факторы, участвующие в обратной регуляции метаболизма ретиноевой кислоты (РА).

Влияние РА на гены, участвующие в пути превращения предшественников витамина А в РА, показано только для генов ретиноидов, которые, как известно, реагируют на РА. Другие ферменты, транспортеры и связывающие белки, участвующие в метаболизме ретиноидов, не показаны, но перечислены в тексте и прилагаемых ссылках. Названия ферментов, транспортеров и связывающих белков, участвующих в метаболизме ретиноидов, выделены красным цветом, если их активность снижается под действием РА, зеленым — если активность повышается под действием РА, и черным — если регуляция со стороны РА в настоящее время неизвестна. O’Connor et al. (2022), figure 3. CC BY 4.0

Если прямые гены-мишени RA, такие как CYP26A1 и CRABP2, отвечают на изменение концентрации лиганда в течение минут, то регуляция ферментов, обеспечивающих синтез RA, устроена более сложно и часто включает непрямые механизмы. Эта сложность позволяет клетке не просто реагировать на текущий уровень RA, но и предвосхищать будущие изменения, интегрируя сигналы от других метаболических путей и обеспечивая долговременную адаптацию.

Подавление Rdh10 и Aldh1a2: защита от избытка

Одним из ключевых наблюдений является то, что избыток RA приводит к снижению экспрессии Rdh10 и Aldh1a2 (гена главной ретинальдегиддегидрогеназы). У мышей с генетически повышенным уровнем RA (например, Dhrs3⁻/⁻) уровень мРНК Rdh10 снижен, а при обработке клеток RA Rdh10 подавляется (Billings et al., 2013; Adams et al., 2014, цит. по Belyaeva et al., 2019). У эмбрионов зебрафиш и лягушки rdh10 также находится под отрицательным контролем RA, что указывает на консервативность этого механизма (Strate et al., 2009; Feng et al., 2010, цит. по Belyaeva et al., 2019). Хотя функциональный RARE в промоторе Rdh10 пока не идентифицирован, предполагается, что подавление опосредовано непрямыми факторами, возможно, через индукцию транскрипционных репрессоров.

Аналогично, экспрессия Aldh1a2 (RALDH2) подавляется RA в эмбриональных и взрослых тканях. Этот эффект может быть прямым: в промоторе Aldh1a2 обнаружены последовательности, связывающие RAR, и добавление RA снижает транскрипцию гена (Elizondo et al., 2000; Elizondo et al., 2009, цит. по O’Connor et al., 2022). Подавление Aldh1a2 в условиях избытка RA создаёт дополнительный барьер на пути синтеза RA, дополняя индукцию Cyp26a1. Вместе эти два механизма — снижение синтеза и усиление деградации — обеспечивают быструю нормализацию уровня RA.

Индукция Dhrs3: усиление обратного потока

Как уже обсуждалось в главе 2.2, экспрессия Dhrs3 индуцируется RA (Cerignoli et al., 2002; Zolfaghari et al., 2012, цит. по Belyaeva et al., 2019). Это ещё один элемент отрицательной обратной связи, но действующий на этапе ретиналя: увеличение DHRS3 в составе ROC усиливает восстановление ретиналя до ретинола, тем самым уменьшая доступность субстрата для ALDH. Таким образом, RA одновременно включает три независимых механизма ограничения своего синтеза: подавление Rdh10, подавление Aldh1a2 и индукцию Dhrs3.

Непрямая регуляция Lrat и Rbp2: направление потока в хранение

В отличие от ферментов синтеза, экспрессия ферментов, направляющих ретинол в хранение, индуцируется RA. Lrat (лецитин:ретинол-ацилтрансфераза) — ключевой фермент эстерификации ретинола — активируется RA, хотя и опосредованно, через факторы транскрипции GATA и Sp1 (Matsuura & Ross, 1993; Cai & Gudas, 2009; Zolfaghari & Ross, 2009, цит. по O’Connor et al., 2022). Это создаёт положительную обратную связь, но направленную не на увеличение RA, а на удаление ретинола из метаболического пула, доступного для окисления. Аналогично, Rbp2 (CRBPII) в кишечнике также индуцируется RA, хотя и непрямым путём (Blaner et al., 2020, цит. по O’Connor et al., 2022). В результате избыток RA способствует запасанию ретинола в виде ретиниловых эфиров, ограничивая его превращение в активный метаболит.

Регуляция Rbp4 и Stra6: контроль доставки

RA также регулирует экспрессию Rbp4 (ретинол-связывающего белка 4) и его рецептора Stra6. В печени Rbp4 индуцируется RA, что может усиливать секрецию ретинола в кровь (Panariello et al., 1996; Jessen & Satre, 2000, цит. по O’Connor et al., 2022). Stra6, как уже упоминалось, содержит RARE и также индуцируется RA (Bouillet et al., 1997; Laursen et al., 2015, цит. по O’Connor et al., 2022). Это означает, что в условиях избытка RA клетки, экспрессирующие STRA6, могут усиливать захват ретинола из крови. Казалось бы, это должно увеличивать субстрат для синтеза RA и усугублять избыток. Однако захваченный ретинол может направляться в хранение (через LRAT) или быстро эстерифицироваться, не достигая свободного пула. Кроме того, STRA6 может также работать в обратном направлении, выводя избыток ретинола из клетки. Функциональное значение этой регуляции остаётся предметом активных исследований (O’Connor et al., 2022).

Интеграция с другими сигнальными путями

Важно отметить, что регуляция ферментов синтеза RA не ограничивается сигналами от самой RA. Другие ядерные рецепторы и транскрипционные факторы также влияют на экспрессию этих генов. Например, Rdh10 регулируется фактором FoxO1, который связывает метаболизм глюкозы с синтезом RA (Obrochta et al., 2015, цит. по Gudas, 2022). Aldh1a2 в дендритных клетках кишечника активируется факторами PU.1 и IRF4, а также сигналом от Notch (Yashiro et al., 2018; Zaman et al., 2017, цит. по Gudas, 2022). В печени Aldh1a1 регулируется через GADD153–C/EBPβ (Elizondo et al., 2009, цит. по O’Connor et al., 2022). Это означает, что синтез RA чувствителен к широкому спектру физиологических сигналов — от уровня глюкозы до воспаления и иммунной активации.

Значение для физиологии и патологии

Сложная, многоуровневая регуляция ферментов синтеза RA позволяет клетке не просто поддерживать гомеостаз, но и переключать метаболический поток в зависимости от контекста. В условиях избытка RA активируются механизмы, направленные на ограничение синтеза и усиление деградации и хранения. В условиях дефицита, напротив, подавление этих механизмов позволяет мобилизовать запасы и увеличить синтез RA. Однако, в отличие от быстрой индукции CYP26A1, изменения в экспрессии Rdh10, Aldh1a2 и Dhrs3 происходят медленнее, что указывает на их роль в долговременной, а не в экстренной адаптации.

Понимание этой регуляторной архитектуры имеет прямое клиническое значение. Нарушения в петлях обратной связи могут лежать в основе заболеваний, связанных с дисрегуляцией RA, таких как ожирение (где снижена экспрессия Dhrs3), некоторые виды рака (где дерегулированы Aldh1a), и врождённые пороки развития, вызванные избытком или недостатком RA во время эмбриогенеза. Терапевтическое воздействие на эти регуляторные механизмы открывает новые возможности для лечения, но требует глубокого понимания их сложности.

5.3. Регуляция на уровне стабильности мРНК

До сих пор мы обсуждали регуляцию метаболизма витамина A на уровне транскрипции — как RA и другие сигналы управляют включением и выключением генов. Однако экспрессия белка определяется не только скоростью синтеза мРНК, но и её стабильностью. Посттранскрипционная регуляция позволяет клетке ещё быстрее реагировать на изменения, чем изменение скорости транскрипции, и играет особенно важную роль в системах, где требуется тонкая настройка, например в иммунных клетках. Одним из ярких примеров такой регуляции служит контроль экспрессии Aldh1a2 в дендритных клетках кишечника с помощью РНК-связывающего белка трисетрапролина (tristetraprolin, TTP, кодируемого геном Zfp36) (Gudas, 2022).

Трисетрапролин: «выключатель» мРНК

Трисетрапролин — один из наиболее изученных РНК-связывающих белков, распознающих AU-богатые элементы (ARE) в 3'-нетранслируемой области (3'UTR) мРНК-мишеней. Связываясь с такими элементами, TTP рекрутирует деаденилазные комплексы, что приводит к укорочению поли(A)-хвоста и последующей деградации мРНК (Clement et al., 2011, цит. по Gudas, 2022). Таким образом, TTP действует как «выключатель», сокращая время жизни мРНК провоспалительных цитокинов и других регуляторных молекул. Мыши с нокаутом Zfp36 страдают от тяжёлого системного воспаления, что подчёркивает критическую роль TTP в подавлении избыточных иммунных реакций (Molle et al., 2013, цит. по Gudas, 2022).

ALDH1a2 как мишень трисетрапролина в дендритных клетках

В 2021 году было показано, что Aldh1a2 является прямой мишенью TTP в дендритных клетках (DC) кишечника (La et al., 2021, цит. по Gudas, 2022). 3'UTR мРНК Aldh1a2 содержит консервативные ARE, и TTP связывается с ними, снижая стабильность транскрипта. В DC, лишённых TTP, уровень мРНК Aldh1a2 значительно повышен, что приводит к усилению синтеза ретиноевой кислоты. В свою очередь, повышение RA способствует дифференцировке наивных T-клеток в регуляторные T-клетки (Treg) и подавлению провоспалительных Th17-клеток (La et al., 2021, цит. по Gudas, 2022).

Это открытие имеет глубокое значение для понимания кишечной иммунной толерантности. В норме дендритные клетки, экспрессирующие CD103, постоянно мигрируют в кишечник, где под действием RA, продуцируемого эпителиальными клетками, усиливают собственную экспрессию Aldh1a2 (см. главу 5.2). Однако без контроля эта положительная обратная связь могла бы привести к избыточному накоплению RA и неконтролируемой активации Treg. TTP служит ограничителем этого процесса: он укорачивает время жизни мРНК Aldh1a2, предотвращая чрезмерное накопление фермента. В результате уровень RA в DC поддерживается в пределах, достаточных для поддержания толерантности, но не для её избыточной активации (Gudas, 2022).

Взаимодействие транскрипционной и посттранскрипционной регуляции

Важно отметить, что TTP сам находится под контролем сигнальных путей, активируемых провоспалительными стимулами, и его активность может модулироваться фосфорилированием. В дендритных клетках, активированных липополисахаридом (LPS) или другими патоген-ассоциированными молекулярными паттернами, TTP фосфорилируется и теряет способность связываться с ARE, что приводит к стабилизации мРНК Aldh1a2 и временному повышению RA (La et al., 2021, цит. по Gudas, 2022). Это позволяет иммунной системе быстро усиливать регуляторные механизмы при необходимости, например, для подавления чрезмерного воспаления после устранения инфекции.

Таким образом, регуляция Aldh1a2 на уровне стабильности мРНК действует в тесной связке с транскрипционной регуляцией, описанной в предыдущих разделах. RA индуцирует транскрипцию Aldh1a2 (через RAR), а TTP ограничивает время жизни этой мРНК. Совместно эти механизмы создают динамический диапазон, позволяющий быстро увеличивать синтез RA при необходимости и так же быстро возвращаться к базальному уровню после устранения стимула.

Значение для иммунной толерантности кишечника

Кишечник ежедневно сталкивается с огромным количеством антигенов, поступающих с пищей и от комменсальной микрофлоры. Задача иммунной системы — различать патогены и безвредные антигены и не развивать воспалительную реакцию на последние. RA, продуцируемый CD103+ дендритными клетками, является ключевым фактором, обеспечивающим это различение: он способствует дифференцировке Treg, которые подавляют воспаление, и подавляет дифференцировку Th17, ассоциированных с аутоиммунными реакциями (Coombes et al., 2007; Sun et al., 2007, цит. по Gudas, 2022). Посттранскрипционный контроль Aldh1a2 с помощью TTP гарантирует, что этот процесс остаётся под строгим контролем и не выходит за пределы физиологической нормы.

Интересно, что с возрастом экспрессия TTP в дендритных клетках может снижаться, что приводит к повышению стабильности Aldh1a2 мРНК и, возможно, к изменению баланса между Treg и Th17 (Takano et al., 2020, цит. по Gudas, 2022). Это может объяснять некоторые возрастные изменения в иммунной функции, включая повышенную склонность к воспалительным заболеваниям кишечника у пожилых людей.

Расширение контекста: другие РНК-связывающие белки

Хотя TTP — наиболее изученный пример в контексте метаболизма витамина A, существуют и другие РНК-связывающие белки, которые могут регулировать стабильность мРНК ферментов ретиноидного пути. Например, белок HuR (ELAVL1) может связываться с ARE в 3'UTR Cyp26b1 и стабилизировать его мРНК в некоторых типах клеток. Однако эти механизмы пока исследованы недостаточно и представляют собой перспективное направление для будущих исследований.

Таким образом, регуляция на уровне стабильности мРНК добавляет ещё одно измерение в и без того сложную систему контроля метаболизма витамина A. Вместе с транскрипционной регуляцией, посттранскрипционными механизмами и белково-белковыми взаимодействиями (такими как ROC) она формирует многослойную сеть, обеспечивающую гомеостаз ретиноевой кислоты в различных тканях и при разных физиологических условиях.

Заключение

Метаболизм витамина A, на первый взгляд, кажется простым: двухэтапное окисление ретинола до ретиноевой кислоты, которая затем связывается с ядерными рецепторами и управляет транскрипцией. Однако за этой кажущейся простотой скрывается удивительно сложная и изящно организованная система, обеспечивающая гомеостаз активного метаболита в условиях постоянно меняющегося поступления, тканевой специфичности и физиологических потребностей.

Многослойность регуляции как ключевой принцип

Современные исследования, обобщённые в данной статье, показывают, что регуляция метаболизма витамина A осуществляется на нескольких уровнях, действующих согласованно и взаимодополняюще.

На ферментативном уровне ключевым открытием стало существование ретинол-оксидоредуктазного комплекса (ROC), в котором RDH10 и DHRS3 не просто катализируют противоположные реакции, но и физически взаимодействуют, взаимно активируя друг друга. Эта архитектура создаёт внутренний буфер, делающий выход ретиналя (а следовательно, и RA) устойчивым к флуктуациям концентраций самих ферментов. Такой механизм — пример того, как эволюция «изобрела» способ обеспечения робастности (устойчивости) метаболического пути без сложных регуляторных цепей (Belyaeva et al., 2019).

На транскрипционном уровне действуют многочисленные петли обратной связи, в которых сама RA регулирует экспрессию ключевых ферментов своего метаболизма. Индукция CYP26A1 (усиление деградации), индукция Dhrs3 (усиление обратного превращения ретиналя), подавление Rdh10 и Aldh1a2 (снижение синтеза), а также индукция Lrat (направление ретинола в хранение) — все эти механизмы работают согласованно, чтобы вернуть концентрацию RA к физиологической норме при любом отклонении (O’Connor et al., 2022).

На посттранскрипционном уровне контроль стабильности мРНК Aldh1a2 с помощью РНК-связывающего белка трисетрапролина в дендритных клетках кишечника демонстрирует, как клетки могут быстро и обратимо модулировать синтез RA в ответ на изменения иммунного статуса (Gudas, 2022).

CYP26: от «выключателей» к архитекторам градиентов

Семейство ферментов CYP26 долгое время рассматривалось просто как система инактивации RA. Однако данные последних лет радикально меняют это представление. CYP26 не только удаляют избыток RA, но и активно участвуют в формировании морфогенных градиентов во время эмбриогенеза, создавая «зоны молчания», необходимые для правильного паттернирования тканей (O’Connor et al., 2022). Более того, продукт их активности — 4-оксо-RA — оказался не просто катаболическим «мусором», а полноценным сигнальным лигандом, необходимым для поддержания покоя гемопоэтических стволовых клеток через RARβ (Schönberger et al., 2022, цит. по Gudas, 2022). Это открытие открывает новую парадигму: метаболический каскад может служить не для инактивации, а для генерации специфических сигналов с уникальной тканевой и изоформной специфичностью.

Резервные системы и тканевая специфичность

Наличие нескольких ферментов с перекрывающимися функциями — RDH10, RDHE2, RDHE2S, RDH11, RDH13, RDH14 — обеспечивает надёжность системы. В то время как RDH10 незаменим в эмбриогенезе, RDHE2 и RDHE2S берут на себя функцию в коже и волосяных фолликулах, а RDH11 поддерживает пул ретинола в условиях ограниченного питания (Belyaeva et al., 2019). Эта избыточность, типичная для эволюционно консервативных систем, позволяет организму адаптироваться к широкому спектру условий — от изобилия до дефицита витамина A.

Интеграция с другими метаболическими путями

Важно подчеркнуть, что метаболизм витамина A не существует в изоляции. Регуляция Rdh10 через FoxO1 связывает синтез RA с уровнем глюкозы и инсулина (Yang et al., 2018, цит. по Gudas, 2022). Контроль Aldh1a2 через PU.1, IRF4 и Notch интегрирует синтез RA в иммунный ответ (Gudas, 2022). Взаимодействие RAR с FXR и другими ядерными рецепторами связывает гомеостаз RA с метаболизмом желчных кислот и липидов (O’Connor et al., 2022). Эти перекрёстные связи объясняют, почему нарушения метаболизма витамина A ассоциированы с широким спектром заболеваний — от ожирения и диабета до аутоиммунных и онкологических.

От фундаментальной науки к клиническим перспективам

Понимание механизмов, обеспечивающих гомеостаз RA, имеет прямое клиническое значение. Оно объясняет, почему добавки ретинола могут быть как полезны, так и опасны в зависимости от контекста, и почему терапевтическое применение ретиноидов требует тщательного контроля. Оно также открывает новые мишени для вмешательства: ингибиторы ALDH1A1 могут быть полезны при ожирении (Haenisch et al., 2018, цит. по Blaner, 2019), ингибиторы CYP26B1 — при гиперкератозах (Veit et al., 2021, цит. по Gudas, 2022), а модуляторы TTP — при воспалительных заболеваниях кишечника.

Неотвеченные вопросы и направления будущих исследований

Несмотря на впечатляющий прогресс, многие вопросы остаются открытыми. Каковы молекулярные механизмы, обеспечивающие формирование ROC, и можно ли на них воздействовать фармакологически? Какова физиологическая роль 4-оксо-RA в других тканях, помимо костного мозга? Какие ещё РНК-связывающие белки регулируют стабильность мРНК ферментов ретиноидного пути? Как нарушения в петлях обратной связи contribute к патогенезу заболеваний человека? Ответы на эти вопросы потребуют новых подходов — от CRISPR/Cas9-редактирования предполагаемых RARE в нативном хроматиновом контексте до визуализации динамики RA в живых организмах.

Вместо послесловия

Витамин A, открытый более ста лет назад как «жирорастворимый фактор А», оказался не просто незаменимым микронутриентом, а центральным элементом сложной регуляторной сети, обеспечивающей развитие, гомеостаз и адаптацию организма. Понимание этой сети — не только фундаментальное достижение молекулярной биологии, но и основа для разработки новых терапевтических стратегий. И, как часто бывает в науке, чем больше мы узнаём, тем яснее становится, как много нам ещё предстоит открыть.

Литература

  • Abu-Abed, S., Dollé, P., Metzger, D., Wood, C., MacLean, G., Chambon, P. & Petkovich, M. (2001) ‘The retinoic acid-metabolizing enzyme, CYP26A1, is essential for normal hindbrain patterning, vertebral identity, and development of posterior structures’. Genes & Development, 15(2), pp. 226–240. doi: 10.1101/gad.855001.
  • Adams, M.K., Belyaeva, O.V., Wu, L. & Kedishvili, N.Y. (2014) ‘The retinaldehyde reductase activity of DHRS3 is reciprocally activated by retinol dehydrogenase 10 to control retinoid homeostasis’. Journal of Biological Chemistry, 289(21), pp. 14868–14880. doi: 10.1074/jbc.M114.552257.
  • Adams, M.K., Lee, S.A., Belyaeva, O.V., Wu, L. & Kedishvili, N.Y. (2017) ‘Characterization of human short chain dehydrogenase/reductase SDR16C family members related to retinol dehydrogenase 10’. Chemico-Biological Interactions, 276, pp. 88–94. doi: 10.1016/j.cbi.2017.01.020.
  • Belyaeva, O.V., Johnson, M.P. & Kedishvili, N.Y. (2008) ‘Kinetic analysis of human enzyme RDH10 defines the characteristics of a physiologically relevant retinol dehydrogenase’. Journal of Biological Chemistry, 283(29), pp. 20299–20308. doi: 10.1074/jbc.M802419200.
  • Belyaeva, O.V., Adams, M.K., Wu, L. & Kedishvili, N.Y. (2017) ‘The antagonistically bifunctional retinoid oxidoreductase complex is required for maintenance of all-trans-retinoic acid homeostasis’. Journal of Biological Chemistry, 292(14), pp. 5884–5897. doi: 10.1074/jbc.M116.771907.
  • Belyaeva, O.V., Wu, L., Shmarakov, I., Nelson, P.S. & Kedishvili, N.Y. (2018) ‘Retinol dehydrogenase 11 is essential for the maintenance of retinol homeostasis in liver and testis in mice’. Journal of Biological Chemistry, 293(18), pp. 6996–7007. doi: 10.1074/jbc.RA118.002040.
  • Belyaeva, O.V., Adams, M.K., Popov, K.M. & Kedishvili, N.Y. (2019) ‘Generation of retinaldehyde for retinoic acid biosynthesis’. Biomolecules, 10(1), 5. doi: 10.3390/biom10010005.
  • Billings, S.E., Pierzchalski, K., Butler Tjaden, N.E., Pang, X.Y., Trainor, P.A., Kane, M.A. & Moise, A.R. (2013) ‘The retinaldehyde reductase DHRS3 is essential for preventing the formation of excess retinoic acid during embryonic development’. FASEB Journal, 27(12), pp. 4877–4889. doi: 10.1096/fj.13-227967.
  • Blaner, W.S. (2019) ‘Vitamin A signaling and homeostasis in obesity, diabetes, and metabolic disorders’. Pharmacology & Therapeutics, 197, pp. 153–178. doi: 10.1016/j.pharmthera.2019.01.006.
  • Bouillet, P., Sapin, V., Chazaud, C., Messaddeq, N., Decimo, D., Dollé, P. & Chambon, P. (1997) ‘Developmental expression pattern of Stra6, a retinoic acid-responsive gene encoding a new type of membrane protein’. Mechanisms of Development, 63(2), pp. 173–186. doi: 10.1016/s0925-4773(97)00042-7.
  • Cai, K. & Gudas, L.J. (2009) ‘Retinoic acid receptors and GATA transcription factors activate the transcription of the human lecithin:retinol acyltransferase gene’. International Journal of Biochemistry & Cell Biology, 41(3), pp. 546–553. doi: 10.1016/j.biocel.2008.06.015.
  • Cammas, L., Romand, R., Fraulob, V., Mura, C. & Dollé, P. (2007) ‘Expression of the murine retinol dehydrogenase 10 (Rdh10) gene correlates with many sites of retinoid signalling during embryogenesis and organ differentiation’. Developmental Dynamics, 236(10), pp. 2899–2908. doi: 10.1002/dvdy.21312.
  • Cerignoli, F., Guo, X., Cardinali, B., Rinaldi, C., Casaletto, J., Frati, L., Screpanti, I., Gudas, L.J., Gulino, A., Thiele, C.J. & Giannini, G. (2002) ‘retSDR1, a short-chain retinol dehydrogenase/reductase, is retinoic acid-inducible and frequently deleted in human neuroblastoma cell lines’. Cancer Research, 62(4), pp. 1196–1204.
  • Coombes, J.L., Siddiqui, K.R., Arancibia-Carcamo, C.V., Hall, J., Sun, C.M., Belkaid, Y. & Powrie, F. (2007) ‘A functionally specialized population of mucosal CD103+ DCs induces Foxp3+ regulatory T cells via a TGF-β and retinoic acid-dependent mechanism’. Journal of Experimental Medicine, 204(8), pp. 1757–1764. doi: 10.1084/jem.20070590.
  • de Thé, H., Vivanco-Ruiz, M.M., Tiollais, P., Stunnenberg, H. & Dejean, A. (1990) ‘Identification of a retinoic acid responsive element in the retinoic acid receptor β gene’. Nature, 343(6254), pp. 177–180. doi: 10.1038/343177a0.
  • Durand, B., Saunders, M., Leroy, P., Leid, M. & Chambon, P. (1992) ‘All-trans and 9-cis retinoic acid induction of CRABPII transcription is mediated by RAR–RXR heterodimers bound to DR1 and DR2 repeated motifs’. Cell, 71(1), pp. 73–85. doi: 10.1016/0092-8674(92)90267-g.
  • Elizondo, G., Corchero, J., Sterneck, E. & Gonzalez, F.J. (2000) ‘Feedback inhibition of the retinaldehyde dehydrogenase gene ALDH1 by retinoic acid through retinoic acid receptor α and CCAAT/enhancer-binding protein β’. Journal of Biological Chemistry, 275(51), pp. 39747–39753. doi: 10.1074/jbc.M007535200.
  • Elizondo, G., Medina-Díaz, I.M., Cruz, R., González, F.J. & Vega, L. (2009) ‘Retinoic acid modulates retinaldehyde dehydrogenase 1 gene expression through the induction of GADD153–C/EBPβ interaction’. Biochemical Pharmacology, 77(2), pp. 248–257. doi: 10.1016/j.bcp.2008.10.011.
  • Feng, L., Hernandez, R.E., Waxman, J.S., Yelon, D. & Moens, C.B. (2010) ‘Dhrs3a regulates retinoic acid biosynthesis through a feedback inhibition mechanism’. Developmental Biology, 338(1), pp. 1–14. doi: 10.1016/j.ydbio.2009.10.029.
  • Gudas, L.J. (2022) ‘Retinoid metabolism: new insights’. Journal of Molecular Endocrinology, 69(4), pp. T37–T49. doi: 10.1530/JME-22-0082.
  • Haenisch, M., Treuting, P.M., Brabb, T., Goldstein, A.S., Berkseth, K., Amory, J.K. & Paik, J. (2018) ‘Pharmacological inhibition of ALDH1A enzymes suppresses weight gain in a mouse model of diet-induced obesity’. Obesity Research & Clinical Practice, 12(1), pp. 93–101. doi: 10.1016/j.orcp.2017.09.001.
  • Idres, N., Marill, J., Flexor, M.A. & Chabot, G.G. (2002) ‘Activation of retinoic acid receptor-dependent transcription by all-trans-retinoic acid metabolites and isomers’. Journal of Biological Chemistry, 277(35), pp. 31491–31498. doi: 10.1074/jbc.M205016200.
  • Jessen, K.A. & Satre, M.A. (2000) ‘Mouse retinol binding protein gene: cloning, expression and regulation by retinoic acid’. Molecular and Cellular Biochemistry, 211(1–2), pp. 85–94. doi: 10.1023/a:1007184708555.
  • Kane, M.A., Folias, A.E., Wang, C. & Napoli, J.L. (2008) ‘Quantitative profiling of endogenous retinoic acid in vivo and in vitro by tandem mass spectrometry’. Analytical Chemistry, 80(5), pp. 1702–1708. doi: 10.1021/ac7021979.
  • La, C., De Toef, B., Bindels, L.B., Van Maele, L., Assabban, A., Melchior, M., Wullaert, A., Vereecke, L., Beyaert, R. & Linterman, M.A. (2021) ‘The RNA-binding protein tristetraprolin regulates RALDH2 expression by intestinal dendritic cells and controls local Treg homeostasis’. Mucosal Immunology, 14(1), pp. 80–91. doi: 10.1038/s41385-020-0302-x.
  • Langton, S. & Gudas, L.J. (2008) ‘CYP26A1 knockout embryonic stem cells exhibit reduced differentiation and growth arrest in response to retinoic acid’. Developmental Biology, 315(2), pp. 331–354. doi: 10.1016/j.ydbio.2007.12.021.
  • Laursen, K.B., Kashyap, V., Scandura, J. & Gudas, L.J. (2015) ‘An alternative retinoic acid-responsive Stra6 promoter regulated in response to retinol deficiency’. Journal of Biological Chemistry, 290(7), pp. 4356–4366. doi: 10.1074/jbc.M114.613364.
  • Lee, S.A., Belyaeva, O.V. & Kedishvili, N.Y. (2009) ‘Biochemical characterization of human epidermal retinol dehydrogenase 2’. Chemico-Biological Interactions, 178(1–3), pp. 182–187. doi: 10.1016/j.cbi.2008.10.017.
  • Loudig, O., Babichuk, C., White, J., Abu-Abed, S., Mueller, C. & Petkovich, M. (2000) ‘Cytochrome P450RAI(CYP26) promoter: a distinct composite retinoic acid response element underlies the complex regulation of retinoic acid metabolism’. Molecular Endocrinology, 14(9), pp. 1483–1497. doi: 10.1210/mend.14.9.0512.
  • Loudig, O., Maclean, G.A., Dore, N.L., Luu, L. & Petkovich, M. (2005) ‘Transcriptional co-operativity between distant retinoic acid response elements in regulation of Cyp26A1 inducibility’. Biochemical Journal, 392(Pt 1), pp. 241–248. doi: 10.1042/BJ20050874.
  • Matsuura, T. & Ross, A.C. (1993) ‘Regulation of hepatic lecithin:retinol acyltransferase activity by retinoic acid’. Archives of Biochemistry and Biophysics, 301(2), pp. 221–227. doi: 10.1006/abbi.1993.1138.
  • Niederreither, K., Abu-Abed, S., Schuhbaur, B., Petkovich, M., Chambon, P. & Dollé, P. (2002) ‘Genetic evidence that oxidative derivatives of retinoic acid are not involved in retinoid signaling during mouse development’. Nature Genetics, 31(1), pp. 84–88. doi: 10.1038/ng876.
  • Niederreither, K., Subbarayan, V., Dollé, P. & Chambon, P. (1999) ‘Embryonic retinoic acid synthesis is essential for early mouse post-implantation development’. Nature Genetics, 21(4), pp. 444–448. doi: 10.1038/7788.
  • O’Byrne, S.M. & Blaner, W.S. (2013) ‘Retinol and retinyl esters: biochemistry and physiology’. Journal of Lipid Research, 54(7), pp. 1731–1743. doi: 10.1194/jlr.R037648.
  • O’Connor, C., Varshosaz, P. & Moise, A.R. (2022) ‘Mechanisms of feedback regulation of vitamin A metabolism’. Nutrients, 14(6), 1312. doi: 10.3390/nu14061312.
  • Panariello, L., Quadro, L., Trematerra, S. & Colantuoni, V. (1996) ‘Identification of a novel retinoic acid response element in the promoter region of the retinol-binding protein gene’. Journal of Biological Chemistry, 271(41), pp. 25524–25532. doi: 10.1074/jbc.271.41.25524.
  • Pijnappel, W.W., Hendriks, H.F., Folkers, G.E., van den Brink, C.E., Dekker, E.J., Edelenbosch, C., van der Saag, P.T. & Durston, A.J. (1993) ‘The retinoid ligand 4-oxo-retinoic acid is a highly active modulator of positional specification’. Nature, 366(6453), pp. 340–344. doi: 10.1038/366340a0.
  • Rhinn, M., Schuhbaur, B., Niederreither, K. & Dollé, P. (2011) ‘Involvement of retinol dehydrogenase 10 in embryonic patterning and rescue of its loss of function by maternal retinaldehyde treatment’. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 108(40), pp. 16687–16692. doi: 10.1073/pnas.1103877108.
  • Sandell, L.L., Lynn, M.L., Inman, K.E., McDowell, W. & Trainor, P.A. (2012) ‘RDH10 oxidation of vitamin A is a critical control step in synthesis of retinoic acid during mouse embryogenesis’. PLoS ONE, 7(2), e30698. doi: 10.1371/journal.pone.0030698.
  • Sandell, L.L., Sanderson, B.W., Moiseyev, G., Johnson, T., Mushegian, A., Young, K., Rey, J.P., Ma, J.X., Staehling-Hampton, K. & Trainor, P.A. (2007) ‘RDH10 is essential for synthesis of embryonic retinoic acid and is required for limb, craniofacial, and organ development’. Genes & Development, 21(9), pp. 1113–1124. doi: 10.1101/gad.1533407.
  • Schönberger, K., Obier, N., Romero-Mulero, M.C., Cauchy, P., Mess, J., Pavlovich, P.V., … & Cabezas-Wallscheid, N. (2022) ‘Multilayer omics analysis reveals a non-classical retinoic acid signaling axis that regulates hematopoietic stem cell identity’. Cell Stem Cell, 29(1), pp. 131–148.e10. doi: 10.1016/j.stem.2021.10.002.
  • Shibata, M., Pattabiraman, K., Lorente-Galdos, B., Andrijevic, D., Kim, S.K., Kaur, N., … & Sestan, N. (2021) ‘Regulation of prefrontal patterning and connectivity by retinoic acid’. Nature, 598(7881), pp. 483–488. doi: 10.1038/s41586-021-03953-x.
  • Snyder, J.M., Zhong, G., Hogarth, C., Huang, W., Topping, T., LaFrance, J., … & Isoherranen, N. (2020) ‘Knockout of Cyp26a1 and Cyp26b1 during postnatal life causes reduced lifespan, dermatitis, splenomegaly, and systemic inflammation in mice’. FASEB Journal, 34(12), pp. 15788–15804. doi: 10.1096/fj.202001734R.
  • Strate, I., Min, T.H., Iliev, D. & Pera, E.M. (2009) ‘Retinol dehydrogenase 10 is a feedback regulator of retinoic acid signalling during axis formation and patterning of the central nervous system’. Development, 136(3), pp. 461–472. doi: 10.1242/dev.024901.
  • Sun, C.M., Hall, J.A., Blank, R.B., Bouladoux, N., Oukka, M., Mora, J.R. & Belkaid, Y. (2007) ‘Small intestine lamina propria dendritic cells promote de novo generation of Foxp3 T reg cells via retinoic acid’. Journal of Experimental Medicine, 204(8), pp. 1775–1785. doi: 10.1084/jem.20070602.
  • Tong, M.H., Yang, Q.E., Davis, J.C. & Griswold, M.D. (2013) ‘Retinol dehydrogenase 10 is indispensable for spermatogenesis in juvenile males’. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, 110(2), pp. 543–548. doi: 10.1073/pnas.1214883110.
  • Veit, J.G.S., De Glas, V., Balau, B., Liu, H., Bourlond, F., Paller, A.S., … & Del Marmol, V. (2021) ‘Characterization of CYP26B1-selective inhibitor, DX314, as a potential therapeutic for keratinization disorders’. Journal of Investigative Dermatology, 141(1), pp. 72–83.e6. doi: 10.1016/j.jid.2020.05.090.
  • Wang, S., Huang, W., Castillo, H.A., Kane, M.A., Xavier-Neto, J., Trainor, P.A. & Moise, A.R. (2018) ‘Alterations in retinoic acid signaling affect the development of the mouse coronary vasculature’. Developmental Dynamics, 247(8), pp. 976–991. doi: 10.1002/dvdy.24639.
  • White, R.J., Nie, Q., Lander, A.D. & Schilling, T.F. (2007) ‘Complex regulation of cyp26a1 creates a robust retinoic acid gradient in the zebrafish embryo’. PLoS Biology, 5(11), e304. doi: 10.1371/journal.pbio.0050304.
  • Wu, L., Belyaeva, O.V., Adams, M.K., Klyuyeva, A.V., Lee, S.A., Goggans, K.R., Kesterson, R.A., Popov, K.M. & Kedishvili, N.Y. (2019) ‘Mice lacking the epidermal retinol dehydrogenases SDR16C5 and SDR16C6 display accelerated hair growth and enlarged meibomian glands’. Journal of Biological Chemistry, 294(45), pp. 17060–17074. doi: 10.1074/jbc.RA119.010105.
  • Yang, D., Vuckovic, M.G., Smullin, C.P., Kim, M., Lo, C.P., Devericks, E., Yoo, H.S., Tintcheva, M., Deng, Y. & Napoli, J.L. (2018) ‘Modest decreases in endogenous all-trans-retinoic acid produced by a mouse Rdh10 heterozygote provoke major abnormalities in adipogenesis and lipid metabolism’. Diabetes, 67(4), pp. 662–673. doi: 10.2337/db17-0946.
  • Zolfaghari, R. & Ross, A.C. (2009) ‘An essential set of basic DNA response elements is required for receptor-dependent transcription of the lecithin:retinol acyltransferase (Lrat) gene’. Archives of Biochemistry and Biophysics, 489(1–2), pp. 1–9. doi: 10.1016/j.abb.2009.07.016.
  • Zolfaghari, R., Chen, Q. & Ross, A.C. (2012) ‘DHRS3, a retinal reductase, is differentially regulated by retinoic acid and lipopolysaccharide-induced inflammation in THP-1 cells and rat liver’. American Journal of Physiology – Gastrointestinal and Liver Physiology, 303(5), pp. G578–G588. doi: 10.1152/ajpgi.00157.2012.